— Они, похоже, не знают своей истории. Но, судя по всему, они в пути уже многие годы. Не меньше, чем продолжительность жизни одного поколения. Молодой красавец, который похож на варварского Ахиллеса, был совсем маленьким, когда его племя, кимбры, покинуло свои земли.
— У них есть какой-то царь? — спросил Котта.
— Нет. Только совет племенных вождей. Большинство членов совета мы только что видели. Кстати, этот юный Ахиллес быстро набирает авторитет, и его сторонники начинают называть его королем. Зовут его Бойорикс, он самый воинственный из них. Его не особенно интересует, дадим ли мы свое разрешение пройти на юг, — он верит в собственные силы и хочет прервать с нами переговоры и просто двинуться на юг — любой ценой.
— Слишком он молод, чтобы называть себя вождем… Да, вижу, что он опасен, — сказал Котта. — А это кто? — Он указал на мужчину лет сорока в золотом нагрудном украшении.
— Это Тевтобод, предводитель тевтонцев, вождь вождей. Ему тоже, кажется, начинает нравиться, когда его называют королем. Как и Бойорикс, он уверен в своей силе. И считает, что они должны продолжать путь на юг. Мне это не нравится, брат. Оба моих толмача из Карбона говорят, что германцы теперь настроены иначе, нежели раньше. Нынче в их сердцах поселились уверенность в себе и презрение к нам. — Аврелий покусал губу. — Они достаточно долго жили среди эдуев и амбарров и многое узнали о Риме. И то, что они узнали, развеяло их страхи. Более того: если не считать первого сражения с Луцием Кассием, они одерживали победы во всех столкновениях с нами. Теперь Бойорикс и Тевтобод говорят им, что не стоит нас бояться только из-за того, что мы лучше вооружены и обучены. Мы, мол, как игрушечные солдатики — красивы, и только. Бойорикс и Тевтобод хотят войны. Победив Рим, они смогут пойти, куда пожелают, и поселиться, где захотят.
Переговоры возобновились. Но теперь Аврелий выставил вперед своих гостей в тогах, в сопровождении двенадцати ликторов в темно-красных туниках и широких поясах с золотым выпуклым рисунком в руках.
Конечно, все германцы обратили на них внимание. Развевающиеся белые одежды — столь необычные для воинов — были им в диковинку. Так вот как выглядят римляне! Только на Котте была toga praetexta с пурпурной каймой, и именно к нему обращались германцы с речами, которых Котта не мог разобрать.
Несмотря на перекрестный огонь взглядов и перешептывания пришельцев, Котта держался с достоинством: гордая посадка головы, стройное тело, спокойные жесты и выражение лица, мягкая речь. Казалось, он не испытывает к германцам неприязни: он не гневался, не брызгал слюной, не исторгал злобных словес. Германцы были поражены таким поведением. Тем не менее они слышали от Котты один ответ: нет. Нет, им нельзя двигаться дальше на юг. Нет, германские племена не смогут пройти по территории римских провинций. Нет, в Испанию нельзя, за исключением Лузитании и Калабрии, остальная территория — римская. Поворачивайте на север — единственный совет, который дал им Котта. Идите домой, если у вас есть дом, или отправляйтесь за Рен, где живут родственные вам племена.
Уже почти наступила ночь, когда германские вожди умчались на своих лошадях. Последними покидали римский лагерь Бойорикс и Тевтобод, который то и дело оглядывался на ряды римских войск. В глазах его не было ни восхищения, ни одобрения. «Аврелий прав, это настоящий Ахиллес», — думал Котта. Такой дорого продаст свою жизнь, тогда как большая часть его соплеменников будет умирать как мухи. Сердце Котты всколыхнулось от неясного предчувствия.
Через два часа полная луна показалась на небе. Закутавшись в тоги, Котта и пять его молчаливых спутников отправились обратно на юг, слегка перекусив перед этим у Аврелия.
— Подождали бы до завтра, — увещевал их Аврелий. — Это вам не Италия, где дороги замощены или крепко утоптаны. Часом больше, часом меньше — какая разница?
— Нет, я собираюсь добраться до лагеря Квинта Сервилия к рассвету, — ответил Котта. — Попробую еще раз убедить его объединиться с Гнеем Маллием. Расскажу, что видел сегодня. А завтра отправлюсь к Гнею Маллию. Глаз не сомкну, пока не увижусь с ним.
Они пожали друг другу руки. Пока Котту и сенаторов, сопровождаемых ликторами и охраной, не скрыла плотная завеса ночного мрака, лишь слегка рассеиваемого луной, Аврелий стоял, четко выделяясь на фоне костра, и высоко держал руку в прощальном жесте.
«Я никогда больше его не увижу, — подумал Котта. — Какой отважный человек. Им может гордиться Рим».
Цепион не стал и слушать Котту. Не стал он прислушиваться и к голосу разума.
— Я останусь здесь, — вот и весь ответ.
Поэтому Котта, даже не перекусив, направился в лагерь Гнея Маллия Максима.
