Маллий Максим поступил несколько лучше. Марсии, боровшиеся до последнего человека, не выдержали наплыва противника. Легион Друза оказался лицом к лицу с очередной атакой. Силон истекал кровью, а Друз был поражен германским мечом. Квинт Серторий пытался вновь организовать сопротивление, но ничто уже не могло сдержать натиск германцев, опьяневших от крови. Падали одни — на смену им тотчас являлись новые. Казалось, силы варваров неисчерпаемы. Серторий получил рану в бедро. Ему перерезали один из важнейших нервных узлов, но это же и спасло его: мышцы, сведенные судорогой, подобно жгуту остановили кровотечение.
Легионы, стоявшие на берегу, кинулись в воду, сбрасывая на ходу тяжелое обмундирование, и бежали от кровавой резни, перебравшись на другой берег Родана. Цепион Младший одним из первых поддался искушению, а Секст Юлий Цезарь был сражен своим же солдатом, когда безуспешно пытался предотвратить бегство, казавшееся ему недостойным.
Несмотря на протесты Котты, всех шестерых сенаторов переправили через реку еще до начала битвы. Маллий Максим настоял на том, чтобы они покинули поле боя и наблюдали за ходом сражения из безопасного места.
— Если судьба обернется против нас, вам придется доставить горькую весть в Рим, Сенату и народу, — сказал им Маллий.
Римляне обычно не проливали зря крови пленных, поскольку сильных воинов можно было продать за высокую цену туда, где требовалась рабочая сила, — в рудники, на верфи и стройки. Но ни кельты, ни германцы не придерживались этого обычая — они предпочитали иметь рабов, говорящих на одном с ними языке. Большего для их кочевой жизни и не требовалось.
Быстро закончилась эта бесславная битва, и германцы, захмелевшие от победы, бродили по полю боя, усеянному трупами, добивая живых. К счастью, это не считалось обязательным, иначе ни один из двадцати четырех военных трибунов не уцелел бы. Друз, залитый кровью, казался мертвым всем, кто проходил мимо. За телами убитых марсиев укрылся Квинт Поппедий Силон — ноги его не двигались, он готовился умереть. Секст Цезарь хрипел и пускал кровавую пену изо рта — он был так плох, что германцы оставили его в покое, давая возможность умереть своей смертью.
Оба сына Маллия Максима погибли, сражаясь до последнего. Так же отважно бился и их отец. Метелл Поросенок не стал дожидаться, пока его постигнет та же участь. Увидев, что поражение неизбежно, бросился — увлекая тех, кто стоял рядом, — к реке, сел в лодку и переправился на другой берег. Нет, он не был трусом — он спасал главнокомандующего Маллия, которого силой увел с собою.
Шел пятый час дня. Германцы повернули на север и отошли миль на тридцать к повозкам, которые оставили неподалеку от бывшего лагеря Аврелия. В лагерях Маллия Максима и Цепиона их ждало приятное открытие — огромные корзины с пшеницей и запасы других продуктов, а также множество мулов, волов и повозок.
Золото, деньги, одежда, даже оружие и доспехи их не интересовали. Зато они утащили весь провиант до последнего ломтика копченого мяса и последнего горшка меда. Кроме того, им досталось несколько сотен амфор с вином.
Один из германских толмачей, захваченный в плен, когда пал лагерь Аврелия, и возвращенный в семью кимбров, не захотел жить среди своих — нескольких часов ему хватило, чтобы осознать, что он слишком долго оставался среди римлян и не может вернуться к варварской жизни. Он украл лошадь и направился в городок Аравсион. Ему пришлось заложить большой крюк, чтобы обойти поле боя, провонявшее гниющей плотью.
На девятый день октября, спустя три дня после битвы, он ехал на уставшей лошади по главной улице цветущего городка, разыскивая, кому бы сообщить новости, но не видел там никого. Казалось, что все население сбежало перед приближением германцев. И лишь в конце главной улицы он натолкнулся на виллу самой важной в Аравсионе персоны — естественно, римского гражданина — и разглядел там признаки жизни.
Самой важной в Аравсионе персоной оказался местный галл по имени Марк Антоний Меминий. Марк Антоний пожаловал ему гражданство за службу в армии Гнея Домиция Агенобарба.
Возвысившись таким образом и при содействии семьи Антониев получив прибыльные концессии на торговлю между Галлией и Италией, Антоний Меминий весьма преуспевал.
Став главою магистратуры города, он пытался уговорить людей не покидать дома — по крайней мере до тех пор, пока не будет ясно, как закончится битва. Уговоры оказались тщетными, но сам он тем не менее решил остаться, благоразумно отправив из города детей под присмотром учителя, закопав золото и задвинув вход в винный погреб большой каменной плитой. Жена его заявила, что предпочитает остаться с ним. Таким образом, они — вместе с горсткой преданных слуг — слушали страшную музыку битвы, доносившуюся до города.
