— Нет, Квинт Лутаций, это ты путаешь ситуации. Твоя армия — теперь моя, по праву мятежа. Когда Гай Марий послал меня сюда, — он с удовольствием упомянул это имя в полной тишине, — я прибыл с единственным приказом: сделать все, чтобы сохранить армию, пока Гай Марий не сможет взять ее под свое начало. То есть пока он не разобьет тевтонов. Гай Марий — наш главнокомандующий, и в данный момент я действую по его приказу. Когда его приказы идут вразрез с твоими, я подчиняюсь ему, а не тебе. Если я позволю продолжить эту безрассудную эскападу, то наша армия вся ляжет на поле боя при Триденте. Но этого не будет. Сегодня же ночью мы отступаем. Все легионы. Сразу. И будем ждать другого дня, когда у нас появится шанс победить.
— Я поклялся, что нога германца не ступит на землю Италии. И не нарушу клятвы.
— Не тебе сейчас принимать решения, Квинт Лутаций, поэтому ты не нарушишь клятвы.
Квинт Лутаций Катул Цезарь был одним из тех сенаторов «старой гвардии», кто отказывался носить золотое кольцо как знак своего сенаторского достоинства. Вместо этого он носил старинное — железное, какое когда-то носили все сенаторы. Поэтому, когда он повелительным жестом указал на людей, заполнивших комнату, его указательный палец не блеснул желтым лучом, он лишь оставил в воздухе серое пятно. До того как командиры увидели это пятно, они стояли онемевшие; теперь же все зашевелились, завздыхали.
— Оставьте нас, все. Подождите снаружи. Я хочу говорить с Луцием Корнелием наедине.
Центурионы один за другим покинули комнату, потом удалились трибуны, следом — личный персонал Катула Цезаря и его старшие легаты. Когда остались только Катул Цезарь и Сулла, бывший командующий вернулся к своему креслу и тяжело опустился в него.
Он угодил в тупик и знал об этом. Гордыня завела его в верховья реки Атес. Не гордость за Рим или за свою армию, а обыкновенная человеческая гордыня, которая не позволяла взять обратно безрассудную клятву. Чем дальше он продвигался по долине, тем сильнее чувствовал, что совершил грубейшую ошибку. И все же не мог признаться в этом. Чем выше он поднимался к истокам Атеса, тем ниже падал его дух. Когда он дошел до Тридента, то подумал: до чего похоже на Фермопилы! Хотя, конечно, в строго географическом смысле это место вовсе не было похоже на Фермопилы. Катул Цезарь задумал достойно погибнуть и тем самым спасти свою честь, эту самую роковую личную гордыню. Как о Фермопилах помнят столетиями — так будут помнить и о Триденте. Смерть отважного меньшинства в битве с подавляющим большинством. «Путник, поведай гражданам там, в Ромула граде, что, повинуясь приказу, здесь мы костьми полегли!» С великолепным памятником, паломниками и бессмертными эпическими поэмами.
Зрелище кимбров, хлынувших в долину с севера, отрезвило его. Потом Сулла завершил этот процесс. Конечно, у него имелись и глаза, и ум, пусть даже этот ум слишком легко затуманивался чувством собственного величия. Глаза отметили множество террас, образующих гигантскую лестницу на отлогих зеленых склонах, и ум оценил, как быстро кимбры смогут окружить римлян. Это не было ущельем с утесами, это была просто узкая альпийская долина, совершенно не подходящая для развертывания армии. Ее пастбища поднимались вверх под таким углом, что развернуть армию было просто невозможно, не говоря уж о маневрировании.
Но он не понимал, как разрешить ситуацию, не потеряв лица. Сначала вторжение Суллы во время совещания показалось ему великолепным выходом из тупика. Он мог переложить всю ответственность на мятеж, выступить в Сенате с пламенной речью, организовать суды по обвинению в измене над всеми офицерами, принимавшими участие в мятеже, от Суллы до последнего центуриона. Но эта мысль жила лишь несколько мгновений. Мятеж был самым серьезным преступлением в армии — да, но не в данном случае. Сейчас Катул Цезарь один противостоял всем офицерам своей армии (он мгновенно понял по их лицам, что ни один из присутствующих не откажется присоединиться к мятежникам). В таком неповиновении чувствовалось достаточно здравого смысла, способного преодолеть монументальную глупость незадачливого полководца. Если бы никогда не было Аравсиона, если бы Цепион и Маллий Максим навеки не запятнали абсолютную власть главнокомандующего в глазах народа Рима — и даже некоторых фракций в Сенате! — тогда все могло бы обернуться по-другому. Но теперь при появлении Суллы Катул Цезарь быстро осознал, что может и сам низко пасть в глазах Рима и закончить свою карьеру судом по обвинению в измене.
В результате Квинт Лутаций Катул Цезарь глубоко вздохнул и приступил к согласительной процедуре.
— Я больше не хочу слышать никаких разговоров о мятеже, Луций Корнелий. Тебе не следовало так открыто выражать свое мнение. Тебе надо было поговорить со мной лично. Если бы ты поступил так, все можно было бы уладить между нами.
— Я не согласен, Квинт Лутаций, — спокойно возразил Сулла. — Если бы я пришел к тебе для личного разговора, ты просто велел бы мне заниматься своим делом. Тебе следовало преподать урок.
