Аврелию удивил шум. Он доносился отовсюду – с улицы, с лестницы, ведущей на верхние этажи, с центральной световой шахты. Крики, ругань, треск, визг, брань, плач младенцев… Она слышала, как мужчины и женщины кашляли и плевались, как прошел по улице оркестр, грохоча барабанами и тарелками. До нее долетали обрывки песен, мычание быков, блеяние овец, хриплые крики мулов и ослов, беспрестанный скрип повозок, взрывы смеха.
– Тебе не кажется, что мы не услышим самих себя? – Аврелия попыталась скрыть внезапно набежавшую слезу. – Гай Юлий, мне так жаль! Я вовсе не подумала о шуме!
Юный Цезарь был достаточно мудр и достаточно чуток, чтобы понять: отчасти эти слезы вызваны не шумом, а волнением последних нескольких дней – естественными переживаниями девушки, выходящей замуж. Он волновался и сам; что же говорить о юной супруге?
– Мы привыкнем, не бойся, – засмеялся он. – Уверен, через месяц даже перестанем замечать весь этот шум. Кроме того, в нашей спальне должно быть тише.
Он взял ее за руку и почувствовал, как она дрожит.
Действительно, в спальне, в которую можно было попасть из его кабинета, было тише, но и еще темнее. И душно, если не оставлять дверь в кабинет открытой.
Цезарь сходил в гостиную за лампой. Рука об руку они вошли в комнату и замерли, очарованные. Кардикса украсила спальню цветами, постель усыпала душистыми лепестками. Вдоль стены стояли вазы, наполненные розами, левкоями, фиалками; на столе – кувшин с вином и кувшин с водой, две золотые чаши и большое блюдо медовых лепешек.
Никто из них не смущался. Как все римляне, они были хорошо осведомлены в вопросах секса, хотя и до известных пределов. Каждый римлянин, которому позволяли средства, предпочитал уединение, если приходилось обнажать свое тело, но необходимость обнажиться прилюдно тоже никого не пугала.
Конечно, на счету юного Цезаря были кое-какие приключения. Но искушенным его не назовешь. Младший Цезарь при всех своих несомненных способностях был очень скромен. Ему явно не хватало напористости.
Предчувствия не обманули Публия Рутилия Руфа. Юный Цезарь и Аврелия почти идеально подходили друг другу. Он был мягок, внимателен, вежлив. Он не пылал пламенем страсти и не стремился зажечь Аврелию. Их любовь была нежна в прикосновениях, ласкова в поцелуях, нетороплива в движениях. Это устраивало обоих.
И Аврелия могла сказать себе, что она, несомненно, заслужила бы одобрение Корнелии, матери Гракхов, так как исполнила свою супружескую обязанность точно так же, как, вероятно, делала это Корнелия, мать Гракхов: с удовольствием и с чувством выполненного долга. Она знала теперь, что любовное соитие само по себе не превратится в цель ее жизни, не заставит ее искать наслаждения на стороне – и что брачное ложе ей никогда не опротивеет.
Зиму Квинт Сервилий Цепион провел в Нарбоне, сокрушаясь о своем потерянном золоте. Здесь он получил письмо от блестящего молодого адвоката Марка Ливия Друза, одного из самых пылких – и самых разочарованных – поклонников Аврелии:
