– Слушай, что ты там вытворяешь? – возопил я, получив пинок коленкой в бок.
– Я распарываю.
– Что распарываешь?
– Мерзкую подкладку этой мерзкой сумки. Лучше помолчи и смотри на дорогу.
И через некоторое время услышал, как Кейра пробурчала:
– Что это за штука?
Ей пришлось проделать серию акробатических трюков, чтобы вернуться на место. Наконец ей это удалось. Она с торжествующим видом показала мне маленькую металлическую брошку, которую крепко держала двумя пальцами.
– Вот эта чертова колючка! – важно объявила она.
На вид эта штука напоминала крохотный рекламный значок с торчащей внизу иголкой, только серый и тусклый и без всяких надписей.
Кейра внимательно осмотрела ее и вдруг побледнела.
– Что с тобой?
– Ничего, – ответила она, но по выражению ее лица я понял, что она крайне встревожена. – Наверное, это какое-нибудь швейное приспособление, которое завалилось за подкладку.
Кейра прижала палец к губам, потом жестом приказала мне вырулить на обочину и остановиться как можно скорее.
По мере того как мы удалялись от пригородов Линьфэня, дорога, пролегающая вдоль склона горы, стала постепенно превращаться в узкую извилистую ленту. Поднявшись на высоту примерно трехсот метров, мы вырвались из-под ядовитой пелены, укрывавшей город, внезапно над нами появилось небо мутновато-голубого цвета.
За очередным поворотом я заметил небольшую площадку у обочины: здесь мы вполне могли остановиться. Кейра оставила значок на приборной доске, вышла из машины и сделала мне знак следовать за ней.
– Ты какая-то странная, – заметил я, подойдя к ней.
– Я-то ладно, а вот жучок в моей сумке – это действительно странно.
– В твоей сумке – кто?
– Это не швейное приспособление, это микрофон. Поверь, я знаю, что говорю.
Мой шпионский опыт был весьма скромен, и я с трудом верил тому, что она сказала.
– Сейчас мы вернемся к машине, ты внимательно осмотришь эту штуковину и сам во всем убедишься.
Так я и сделал. Кейра оказалась права: у меня в руках действительно был миниатюрный передатчик. Мы снова вышли из машины, стараясь держаться подальше от любопытных ушей.
– Как ты думаешь, – заговорила Кейра, – зачем мне в сумку подложили микрофон?
– Китайские власти жаждут побольше узнать об иностранцах, болтающихся по их территории. Может, так поступают со всеми туристами, въезжающими в страну? – предположил я.
– В Китай каждый год прибывает двадцать миллионов гостей. Ты полагаешь, это китайская национальная забава – подкладывать жучки в таких немыслимых количествах?
– Откуда мне знать? Может, они это делают выборочно, наугад?
– Или не наугад. Если бы все было, как ты говоришь, не мы первые обнаружили бы эту штуку, и пресса на Западе наверняка подняла бы шум.
– Может, они ввели такую практику совсем недавно?
Я сказал это, только чтобы ее успокоить, но, говоря по совести, сам я считал, что мы попали в странную, если не сказать неприятную, ситуацию. Я стал перебирать в памяти наши дорожные разговоры и не припомнил ничего, что могло бы поставить нас в затруднительное положение – разве только пространные рассуждения Кейры о грязи и вони в промышленных городах, которые мы проезжали, и о сомнительном качестве еды.
– Ну вот, мы нашли эту штуку, давай ее выбросим и спокойно поедем дальше, – предложил я.
– Нет, мы ее оставим. Достаточно просто говорить не то, что мы думаем, например, о том, куда мы собираемся ехать дальше, и так мы сумеем обмануть тех, кто за нами шпионит.
– А как же наши интимные разговоры?
– Эдриен, сейчас не время изображать добропорядочного англичанина. Вечером осмотрим твою сумку: если они пометили мою сумку, вряд ли они сделали исключение для тебя.
Я подбежал к машине, вывалил скудное содержимое моей сумки прямо в багажник, сгреб все вещи и швырнул их как можно дальше: какой-нибудь прохожий, может быть, найдет их и обрадуется. Потом сел за руль, схватил жучок и выкинул его в окно.
– А если мне захочется сказать тебе, что я обожаю твою грудь? Я против, чтобы какой-нибудь похотливый сотрудник китайской Штази получал от этого удовольствие!
Я завел мотор, не дав Кейре времени ответить.
– А ты и вправду хотел сказать мне, что обожаешь мою грудь?
– Именно так!
Следующие пятьдесят километров мы проехали в полном молчании.
– А если настанет день, когда мне отнимут одну грудь, а может, даже обе, тогда что?
– Тогда я буду балдеть от твоего пупка – я же не говорил, что обожаю только твою грудь!
Еще пятьдесят километров мы опять не проронили ни слова.
– А не мог бы ты составить список того, что ты во мне любишь больше всего? – вновь заговорила Кейра.
– Конечно, но чуть позже.
– А когда?
– Когда настанет подходящий момент.
– А когда он настанет, этот подходящий момент?
– Когда я составлю список того, что я люблю в тебе больше всего.
