Но, разгоряченный филателистической магией, Чарушин совершенно упустил из виду, что за собравшимися наблюдает не только Нина. Сидящий на диване Рафик, казалось не участвующий в беседе, не спускал своих черных, блестящих восточных глаз с сидящих на полу братьев. Удивило бы Никиту и выражение лица притаившейся в углу Валентины. Секретарша Липатова безмолвно смотрела на разворачивающееся действие, сцепив руки на груди. Костяшки пальцев ее побелели, в глазах стояли слезы.
«Базельская голубка» 1845 года, единственный экземпляр почтовой марки, выпущенной для этого кантона[2], по словам Николая, стоила порядка тридцати пяти тысяч долларов. Первый почтовый выпуск Советского Союза в честь Великой Отечественной войны под названием «Будь героем», оцененный всего в две тысячи долларов (в этом месте Никита усмехнулся. Даже недолгого пребывания в этой комнате ему, нищему менту, хватило, чтобы подумать о двух тысячах долларов с приставкой «всего). Стоивший примерно в два раза дороже бразильский «Бычий глаз». Китайская «Вся страна красная», выпущенная во время культурной революции и кладущая сейчас в копилку братьев еще миллион долларов. Американская «Голубая Александрия» за миллион и советская «Голубая гимнастка», выпущенная в честь сорокалетия советского цирка и стоящая чуть менее пятнадцати тысяч. На последней странице кляссера расположилась «Двойная Женева» за шестьдесят тысяч, редкая швейцарская марка, третье по возрасту филателистическое изделие в Европе.
Да, надо было признать, что коллекция Георгия Липатова содержала самые разные марки, но все они были по-своему уникальны. Николай перелистнул последнюю страницу и закрыл обложку.
— Немного, — сообщил Артем. — Я уж было настроился слушать тебя всю ночь.
— Немного, но нам хватит, — заметил Виктор, отчего-то выглядевший задумчивым. — Хотя я думал, что будет больше. Но и на том спасибо. Раф, когда мы сможем их забрать?
— Через полгода, по закону. — Аббасов встал с дивана, принял из рук Воронина кляссер и сунул его под мышку. — Мне, кстати, кажется, что за это время вам нужно решить, как вы будете это все делить и вообще, что станете с этим делать.
— Решим, времени еще навалом. — Артем энергично вскочил, пару раз присел, чтобы размять затекшие ноги. — Я бы оставил что-то не очень дорогое как память о деде. А остальное продал.
— Ну и дурак, — равнодушно сказал Виктор. — Деньги ты быстро профукаешь, а эти марки будут только дорожать. Так что я бы оставил коллекцию нетронутой. На черный день, так сказать.
— А мне вообще все равно, — сообщил Николай.
— Как это? — В голосе Артема звучало неприкрытое изумление. — Тут марок больше чем на пять мультов зеленью. И тебе все равно, что мы будем с ними делать?
— Решу через полгода. Полгода, ребята, это очень большой срок. Его еще надо прожить, а уже потом приступать к разделу. Не хочу делить шкуру неубитого медведя.
— Медведь-то как раз убитый. — Голос Гоши звучал звонко-звонко. — Сдохший старый медведь, подлый и вонючий. Господи, как же я рад, что он подох! Он никогда меня не любил. Он всегда меня ненавидел. И он ничего мне не оставил, кроме груды старого железа. Ненавижу его. И вас ненавижу. Хоть бы вы тоже все сдохли. Все, до одного.
— Гошан, перестань. — Артем подошел поближе, положил руку на плечо двоюродному брату, но тот скинул ее. — В конце концов, ты не единственный, кого дед обделил. Эта наша тетка, которую мы никогда не видели, Мальвина. Ей же тоже ничего не досталось. Ее вон даже на похороны не позвали.
— И что мне с того? — В голосе Гоши звенели слезы.
— Тебе ничего. Я просто хочу сказать, что в своих пристрастиях дед был не всегда справедлив. Но это были его принципы, его решения и его воля. Смирись, иначе сожрешь себя изнутри.
— Да пошли вы все! — Парень выбежал из библиотеки, гулко застучали в коридоре его дробные шаги. Артем хотел было выскочить за ним, но не успел. В углу комнаты послышался непонятный стук. Это упала в обморок Валентина. Рафик, Артем и Нина бросились ее поднимать. А Виктор и Николай лишь смотрели на поднявшийся переполох.
— Ты тоже об этом подумал? — услышал Никита серьезный голос старшего брата.
— О чем?
— О том же, о чем и я.
— Вить, ради бога, я не читаю твои мысли. — В голосе Николая слышалась усталость. — Если честно, я думаю, что мне пора бы уже лечь в постель. Чувствую себя совершенно измотанным.
— А я вот думаю о другом. — Голос Виктора стал еще задумчивее, хотя звучал довольно громко. — Я думаю о том, что она должна здесь быть. Должна, и всё. Но ее почему-то нет. И хотел бы я понять почему.
Николай потер виски и вышел из библиотеки. В эти минуты он выглядел совсем больным. Виктор еще немного постоял, разглядывая, как усаженную на стул Валентину отпаивают водой, налитой из хрустального графина, и тяжелыми шагами пошел прочь. С лица его так и не сошло озадаченное выражение.
— Надо подумать, — пробормотал он себе под нос. — Если я хорошенько подумаю, то обязательно пойму, что все это значит и где она.
