— Ты знаешь, а я ведь тоже, оказывается, тебя люблю, — медленно сказала Нина. — Я думала, что просто провожу время, потому что мне с тобой хорошо, спокойно и надежно. Я отказывалась выходить замуж, потому что жизнь моя устоялась и мне больше не нужны никакие потрясения. А на самом деле все это чушь и ерунда, потому что я тебя люблю и мне невыносима мысль, что я могу тебя потерять и остаться одна. Вот какая штука.
Он притянул ее к себе и поцеловал в краешек губ. Поцелуй его, сначала мягкий, нежный, становился все настойчивее. Нина чувствовала, как жар с губ передается дальше, расходится вниз по телу, заливает сначала шею, потом грудь, ставшую вдруг необычайно чувствительной, сбегает дорожкой вниз, распространяется на бедра, а затем вглубь, заливая низ живота и вызывая внутренний огонь, такой неумолимый и настойчивый, что Нина, не выдержав, застонала.
Сергей, услышав ее стон, задрожал всем телом, прижал ее к себе, хотя это, казалось, было невозможно, бережно опустил на подушки, накрыл сверху своим длинным, гибким, крепким и сейчас отчего-то особенно тяжелым телом. Она чувствовала его всего, от макушки до пяток, и от этого жар внутри разгорался все сильнее, но был он не обжигающим, а, скорее, равномерно прогревающим, заставляющим мышцы сбросить оцепенение, в котором, казалось, Нина как застыла несколько дней назад, так и осталась.
Сейчас она, наоборот, была как податливая мягкая кукла, как тающий в руках умелого мастера пластилин, из которого можно слепить все, что хочешь. Павлов как раз был умелым мастером, который точно знал, чего хочет. В мгновение ока исчезли разделяющие их слои одежды. Кожа казалась то шелком, то бархатом. То скользящим, то высекающим искры при прикосновении. И не было разговоров. Они казались совершенно лишними в комнате, наполненной полувздохами, полустонами. Недоговоренности исчезли и растворились, недосказанное больше не вставало между ними, любимыми и любящими, сплетенными сейчас в единое целое. И казалось, что иначе и быть не может.
Иногда Нина чувствовала, что она больше не может дышать, но она дышала, понимая, что попадает в унисон с дыханием того единственного мужчины, к которому она шла всю свою жизнь. Оказывается, все это было не зря — побег из дома, многолетняя ссора с отцом, самостоятельные попытки пробиться сквозь жизнь, попробовать ее на зуб, доказать свою крепость. Два развода, ночные слезы в подушку, долгое одиночество и жизнь только ради сына — все это было не напрасно, не зря, потому что в итоге привело ее в Знаменское, в эту комнату, в которой они сейчас были наедине. Наедине вдвоем. И все, что происходило сейчас за закрытой дверью, казалось, совсем не имеет значения.
Интересно, почему она раньше этого не понимала? Почему для того, чтобы увидеть Павлова по-настоящему, ей понадобилось похоронить отца, попасть в эпицентр семейного детектива и с изумлением обнаружить себя наследницей огромного состояния? Или все дело в том, что в стрессовой ситуации мозги начинают работать лучше?
Впрочем, все эти мысли и сейчас лениво вспыхивали где-то на задворках сознания. В данный момент важны были лишь руки Сергея на ее влажной коже, его губы, которые, казалось, были везде и всюду, он сам, заполнивший собой не только ее голову, но и ее тело, которое сейчас не существовало отдельно, а лишь было его продолжением, его частью. И Нине казалось, что она уже никогда-никогда не сможет существовать отдельно. Без него. Господи, это же так страшно — быть без него. И этого она раньше тоже не понимала.
Нина вздрогнула ощутимо от физически накатившего на нее страха, но он тут же сменился наслаждением, которое накрыло ее, заставив забыть обо всем остальном. Она закричала, не заботясь о том, что ее могут услышать и крик этот в окутанном страхом доме будет воспринят неправильно. Но и об этом Сергей позаботился тоже, он поймал ее крик своими губами, обнял еще крепче и тоже забился в длинной сладострастной судороге, особенной, не встречаемой Ниной у других своих мужчин. Да и были ли они, эти другие. Так, недоразумение, не стоящее того, чтобы о нем вспоминали. Она еще крепче прижалась к своему единственному мужчине, словно вбирая в себя дрожь его тела, еще раз вскрикнула и расслабленно откинулась на подушки, навсегда признавая свое неминуемое перед ним поражение и свою гордую победу.
— Послушай, Сереж, — спросила Нина, когда минут через пять к ней вернулась способность говорить и соображать. — А какая она была в детстве?
— Кто? — лениво спросил Павлов и на правах завоевателя положил руку ей на грудь. На всякий случай, чтобы никуда не делась.
— Марина Липатова. Ты сказал, что знал ее много лет. Какая она была?
— Ты опять? — простонал Сергей и укусил ее за плечо. — Я ж тебе уже все объяснил и, по-моему, доказал, что, кроме тебя, меня не интересует никто. Или ты хочешь, чтобы я доказал это еще раз? Придется потерпеть, я так быстро не могу.
