— Сережа-а-а, я серьезно. Нет, было бы, конечно, здорово уехать отсюда и сделать вид, что нас с тобой не касается все происходящее, но это же не так. Я — Липатова, сколько бы лет ни пыталась об этом забыть. И хотя бы в знак уважения памяти отца, который, оказывается, делал для меня гораздо больше, чем я привыкла считать, я обязана помочь Никите разобраться в том, что здесь происходит. Я много лет бежала от своей семьи. Но нужно быть честной перед собой, я бы не поехала сюда, если бы мне было неинтересно на них на всех посмотреть. Я здесь, и волей-неволей они все стали частью моей жизни. И надменная Вера, и обжора Надя, и горестная Ольга, и мои племянники: Тата, Гошка, Артем, Николай. Их не вычеркнуть из нее снова. И Любу не вычеркнуть, хотя для меня новость о том, что отец, оказывается, изменял маме, а я родилась в знак ее прощения, стала шоком. Правда. Я выросла в убеждении, что они идеальная пара. Отец так трогательно ухаживал за мамой, когда она заболела. Так убивался после похорон. Я же и дурить начала оттого, что видела, что не могу заменить ему маму. Что он тоскует, несмотря на то что у него есть я. Юношеский эгоизм, но это я сейчас понимаю.
— И какое отношение ко всему этому имеет Маринино детство?
— Не знаю, — призналась Нина. — Мне кажется, что мы все бредем, как в тумане, а под ногами топкое болото. Сделаешь неправильный шаг — провалишься и утонешь. Но, чтобы выйти из тумана, нужно шагать. Нравится тебе это или не нравится. И мне кажется, что тут важна любая информация, понимаешь?
— Не совсем, но если ты считаешь, что это необходимо… Марину в детстве, тогда она была не Липатова, а Кондратьева, не очень любили. Не дома, нет. Семья ее обожала и баловала. Ее одевали как куклу, бабушка, к которой ее на лето привозили, во всем потакала. А вот в компании дворовой ее не любили. Знаешь, как это бывает у детей. Вот вроде и не гоняли, и играть принимали, но сторонились. Она так и не стала «своей», хотя, надо отдать ей должное, ей это было и не нужно. Она всегда давала понять, что на голову выше всех окружающих. Что главная, лучшая, что снисходит до нас, простых плебеев, с высоты своего сияющего трона. Нет, понятно, что она это так не формулировала, да и никто не формулировал, но ощущение было именно такое. Она была эгоисткой, постоянно тянущей одеяло на себя. И естественно, что это никому не нравилось.
— А открытые конфликты были?
— Да нет. — Павлов немного подумал. — Лет в четырнадцать в нее влюбился один из моих друзей, Колька Сахаров, а по нему очень убивалась девочка Таня, по пятам за ним ходила, в рот ему смотрела. Они даже дружили, а потом Марина приехала, и Кольку как присушило. Он ей даром не нужен был, и она было сразу дала ему это понять, но потом заметила, как страдает Таня, и ей назло начала Кольку привечать. Они даже в кино один раз сходили, а потом она Кольку отшила, дав понять, что он ей не ровня. Колька с горя сиганул с обрыва в море, ударился головой о дно, хорошо хоть шею не сломал. Чуть не утоп. Если бы не Таня, которая за ним следила и побежала за помощью, так он, может, и утонул бы. Но все хорошо закончилось. Пока он был в больнице, Марина домой уехала, а Таня Кольку проведывала все время, и на этой почве все у них стало хорошо, и они даже поженились после школы. Об этом я должен был тебе рассказать?
— Не знаю, — снова повторила Нина. — Но для определения характера история показательная. Мне кажется, что с годами Марина совсем не поменялась. Она все такая же эгоистичная и зацикленная на себе и своих потребностях. Такое впечатление, что ей никого не жалко. Ни умершего мужа, ни впавшую в отчаяние свекровь. Она оживляется только тогда, когда речь заходит о деньгах. К примеру, ух как сверкали ее глаза, когда она узнала про ценность коллекции марок и интересовалась, достанутся они ей после смерти Виктора или нет. Было такое чувство, что в этот момент она впервые подумала о том, что было бы неплохо, если бы он остался жив.
— Знаешь, что я думаю?
Нина вопросительно посмотрела на Павлова.
— Я думаю, что ужасно хочу есть. Давай спустимся в Любино царство, а?
— Давай, — засмеялась Нина. — Я тоже не против что-нибудь съесть. Да и с Никитой надо договорить. Мне кажется, что вместе мы скоро сможем докопаться до правды.
Но Чарушина в Знаменском не оказалось. Как сообщил Рафик, тому позвонили коллеги, и, получив какую-то важную информацию, Чарушин срочно уехал в город.
Ребята из отдела действительно нашли нечто важное. Внутреннее чутье, обычно не подводившее Чарушина, просто вопило о том, что теперь все встанет на свои места. В принципе, он уже и так догадался, что именно происходило в Знаменском в последние две недели, однако слова «знать» и «доказать» отнюдь не были синонимами.
