Витька умолкает и вновь отводит взгляд. Он словно ждёт, что же я скажу ему такое сейчас… кажется, это очень важно для него, то, что я ему сейчас скажу.
Но я молчу. Я смотрю на него и молчу, и челюсти мои сжаты так, что ещё немного и зубы крошиться начнут.
– Понимаешь, – волнуясь, вновь начинает Витька, – мы как-то не сразу обнаружили, что её нет. А потом…
– Что потом?
Сделав какое-то поистине сверхчеловеческое усилие, я всё же поднимаюсь на ноги. Некоторое время просто стою так, борясь с головокружением и резко усилившейся болью в левом плече, потом делаю шаг по направлению к Витьке.
– Ты чего? – меняясь в лице, говорит Витька испуганно. – Ты это, успокойся!
– Успокоиться?!
Здоровой правой рукой я хватаю Витьку за отворот рубашки, с силой притягиваю к себе.
– Успокоиться, говоришь?!
– Отпусти, больно! – Витька изо всех сил дёргается под моей рукой, тщетно пытаясь освободиться. – Да отпусти ты! Я то тут при чём?!
– Ни при чём, говоришь?!
– Да она, может, в лес убежала от страха! Ну и… заблудилась там, видимо… Мы потом кричали, звали…
– Кричали, звали… – я наконец-таки отпускаю Витькин ворот, и он вторично отшатывается от меня в сторону. – Ну, ладно… они все, Жорка, Ленка, Лерка эта… кто им Наташа?! Они то и знали её всего ничего, два дня каких-то. Им, может, наплевать на неё и забыть! Но ты-то, ты! Ты-то как мог?!
Витька смотрит на меня исподлобья и молчит.
– Она ведь слепая! Слепая, понимаешь ты это?! А вы бросили её одну, там, в лесу этом бросили! – У меня вдруг началось что-то вроде истерики, я не говорю, я ору всё это Витьке прямо в лицо, меня бьёт-колошматит всего какая-то непрерывная мелкая дрожь. – И кто вы после этого, а?! Вот скажи мне Витёк, кто вы все после этого?!
Витька безмолвствует.
– Вы сволочи все, вот кто вы! Как вы могли бросить её там одну, слепую… слышишь ты, главная сволочь?!
– А ты меня не сволочи! – ответно орёт мне Витька. – Я тебя с добрый десяток километров на плечах своих пёр, чтоб ты не загнулся там, понял?! Думаешь, мне легко было тогда… думаешь, нам всем легко было?! А, что тебе объяснять!
Витька поворачивается ко мне спиной, и, как-то особенно безнадёжно махнув рукой, вновь скрывается в пещере. Я же, совершенно обессиленный яростной этой вспышкой и непомерной горечью утраты, сначала медленно опускаюсь на колени, потом просто падаю вниз лицом. И плачу, прижавшись горячей щекой к холодному шершавому граниту. Без слёз плачу, без единого даже звука…
Господи, Натаха! За что тебе всё это, за какие такие прегрешения?!
Почему, ну почему я не ответил ей тогда?! Ведь можно было ещё успеть! Даже, когда я увидел эту саблезубую тварь, увидел, как она готовится к прыжку, я бы мог успеть крикнуть Наташе, что «да, я всё ещё люблю тебя!»…
Как будто это могло изменить хоть что-то…
Или могло?
Я тихо застонал сквозь судорожно сжатые зубы и ещё сильнее прижался щекой к гранитной поверхности площадки.
А может… может, она ещё жива? Может, её всё ещё можно спасти? Ведь не так далеко ушли мы от того чёртового болота… километров десять, сказал Витька. Впрочем, на Витьку надежды у меня не было никакой, но вот если бы мы вдвоём с Жоркой… Мне почему-то казалось, что он не должен мне отказать… и если мы с ним вдвоём…
– Саня! – слышу я прямо над собой взволнованный Ленкин голос. – Санечка!
Чуть приподнявшись, я вновь опираюсь спиной о каменную стену и, откинув голову, смотрю на Ленку… и она тоже смотрит на меня, и плачет, и смеётся одновременно. Потом Ленка опускается на колени рядом со мной, хватает мои руки, начинает их жадно целовать…
– Санечка!
А я сижу молча и неподвижно, и в ушах моих всё ещё звучат Наташины слова. Те, самые последние…
…
– Ну, чего ты, Санечка? – всхлипывая, говорит Ленка, тревожно и внимательно вглядываясь мне в лицо. – Плохо тебе, да?! Ну, не молчи… скажи хоть что-нибудь!
Но я молчу.
Я смотрю на Ленку и вижу Наташу. И только теперь начинаю по-настоящему понимать, осознавать начинаю, кем же была, что значила для меня Наташа…
А Ленка? Ведь она для меня тоже много чего значит!
– Господи, ну почему ты молчишь?! – Ленка судорожно обхватывает обеими руками мою шею и, прижавшись щекой к небритой моей щеке, тихо всхлипывает. – Милый, хороший, единственный мой… ну, чего ты молчишь? Тебе очень плохо, да?
Я осторожно обнимаю её здоровой правой рукой, прижимаю к себе… вернее, это она сама тесно прижимается ко мне. Я люблю её, мне страшно от одной только мысли, что с ней может что-то случиться…
И в то же самое время я думаю о Наташе. Я не могу не думать о Наташе, я ничего не могу с собой поделать…
Где-то неподалёку слышатся приглушённые голоса – и вот из-за валунов выныривает Жорка с огромной вязанкой сухостоя за плечами. Следом за ним появляется Лерка в неизменной своей курточке, тоже с довольно-таки приличной охапкой.
Жорка замечает меня, и конопатая физиономия его тут же расплывается в широкой приветливой улыбке.