Какое-то время я лишь молча стоял рядом. Я смотрел на лицо Серёги, такое знакомое и такое незнакомое сейчас. Я стоял, смотрел и чувствовал, как что-то тяжёлое и холодное медленно застывает в груди. Так бывает во сне, детском кошмарном сне, когда руки и ноги вдруг странно, пугающе тяжелеют, и не хватает голоса, чтобы просто заорать от страха… и сердце, кажется, готово выпрыгнуть из груди наружу. И ты просыпаешься весь в холодном поту, и долго ещё лежишь оглушённый и опустошённый, без единой связной мысли в голове… лежишь, без конца вглядываясь в бездонную пустоту ночи, и лишь потом, откуда-то издалека, из каких-то тайных глубин подсознания медленно всплывают такие спасительные слова:
– Это сон… это всего только сон…
И сразу становится легче.
Я стоял рядом с Серёгой и лишь молча смотрел на него. Смотрел… а он, казалось, совсем даже не замечал моего присутствия, во всяком случае, на лице его, измученном и совершенно обескровленном, ничего такого не отразилось. Скорее всего, он вновь потерял сознание… и я уж, было, двинулся к выходу (ибо голова моя, буквально, раскалывалась на части от присутствия в ней чего-то постороннего), но в это самое время Сергей слабо шевельнулся и медленно повернул голову в мою сторону.
– Санёк! – трудно шевельнулись его губы и я, не услышал даже, скорее, просто уловил, почувствовал слабое их дуновение. – Как ты, Санёк?
– Нормально! – как можно более бодро проговорил я и даже смог улыбнуться, хоть вряд ли в полумраке пещеры Сергей смог увидеть и оценить это. – Всё путём!
– Как плечо? Рука как?
– В норме! – сказал я, вторично выдавливая из себя вымучено-бодрую улыбку. – Плечо уже заживает, рука движется, так что…
В это время заживающее плечо моё стрельнуло вдруг такой пронзительной и острой болью, что я едва не заорал.
– Это хорошо!
Вместо ответа, я лишь вновь улыбнулся Серёге, и он тоже улыбнулся в ответ на мою лучезарную улыбку. Вернее, он попытался улыбнуться… и в то же самое мгновение исхудавшее лицо его перекосила вдруг непередаваемо страшная гримаса.
Боль, оставшаяся без присмотра, всё-таки выплеснулась наружу.
Стоя рядом, я лишь молча смотрел на Серёгу, мысленно проклиная полную свою беспомощность, полную невозможность хоть как-то, хоть чем-либо помочь ему. Я молчал, а в груди моей всё застывало и застывало что-то…
Но Сергей уже взял себя в руки. И боль, как бы почувствовав это, вновь отступила, уползла обратно в расширенные его зрачки и затаилась там, выжидая…
– Санёк… – снова трудно, с усилием зашевелились его губы. – Я скоро умру, Санёк…
Он не спросил меня, он просто сказал это, как нечто, само собой разумеющееся… как говорят, к примеру, «я хочу спать». И я вдруг заметил, что губы у Серёги искусаны в кровь, заметил крупные капли пота, сплошь покрывающие бледное лицо… заметил и не стал говорить тех стандартных слов утешения, которые так и вертелись у меня на языке.
Я лишь вздрогнул, как от озноба.
– Тебе очень больно?
Это был идиотский вопрос, и я тут же пожалел о том, что задал его. Впрочем, Серёга так ничего и не ответил. А я… я ничем не мог помочь ему!
Никто из нас… никто в целом мире уже ничем не мог помочь Серёге. Он уходил от нас… уходил навсегда, он уже был наполовину там, куда чуть ранее ушла Наташа… и, возможно, они встретятся там, если…
Если там хоть что-нибудь существует…
И я вдруг понял, осознал наконец, что же так медленно и холодно застывало во мне.
Застывала надежда…
Надежда, смешанная с бессильным глухим отчаяньем. Я понял вдруг, что Ленка была права, что это конец! Что всех нас ждёт такая же участь: одних раньше, других – чуть попозже… но нам никогда отсюда не выбраться… это я тоже понял только что…
А, может, я понял это ещё раньше? Там, на поляне, после того, как Наташа… как с ней…
Сергей вновь слабо пошевелился. Наклонившись над ним, я внимательно вслушиваюсь в еле различимое дуновение его губ.
– Пить! – шепчет Сергей. – Там, у стены… вода…
Я оборачиваюсь.
И действительно вижу у самой стены какую-то, неровно скрученную из коры посудину и полиэтиленовый пакет с водой внутри её. Осторожно приподняв Серёгу за голову, я подношу эту импровизированную ёмкость к запёкшимся, распухшим его губам.
Сергей делает глоток… вернее, пытается его сделать. Внезапно тело его болезненно содрогается, из горла на подбородок выплёскивается ярко-алая кровь вперемешку со рвотой. Новое содрогание – и новая порция крови выплёскивается уже на каменный пол пещеры…
Ошеломленный и растерянный, я хочу позвать кого-нибудь из наших, но Сергей, словно предугадав это, успевает схватить меня за руку.
– Не надо! – хрипит он, давясь собственной кровью. – Не зови никого! Сейчас пройдёт!
У меня зверски болит голова, она прямо-таки раскалывается от боли… не хватало ещё грохнуться в обморок прямо здесь, на глазах у Серёги…
Не хочу, чтобы Серёга узнал, насколько мне плохо сейчас! Не надо ему об этом знать!
– Санёк, я ведь всё равно умру. Да ты и сам это уже понял, разве не так?
Ничего ему на это не отвечая, я лишь осторожно сжимаю в ладони его холодные влажные пальцы.
– Просто получилось так неудачно…