Вот и я о том же. Сижу, строчу… трачу, можно сказать, массу жизненной энергии и драгоценного своего личного времени на сплошную эту чепуху, а потом, глядишь, возьму да и сожгу всю эту ахинею! И очень даже возможен такой поворот событий… и, скорее всего, именно таким гоголевским финалом и закончится моя блистательная писательская карьера…
А может и не таким. Может, и не сожгу я всё это. И не порву даже, а, наоборот, сохраню для потомства. Своего, я имею в виду…
И когда-нибудь, лет этак через двести, «штарушкой шепелявой» отыщу я на дне своего штарушечьего шундучка пишанину ентую и внучатам любимым почитаю. Вместо вечерней сказки.
А они послушают странички со две из вежливости, потом зевнут и скажут:
– Ну и скучно же ты жила, бабуля! Сожги лучше всю эту туфту.
А, может, и не скажут. Может, посоветуют всё это в музей отнести. Или, на худой конец, в макулатуру. Чтоб хоть какая да польза…
Что-то я отвлеклась сильно. Начну теперь о деле, и по порядку.
Убрали мы, значится, территорию лагерную (будь она трижды неладна и четырежды проклята!). Наш алкоголик пузатый прямо-таки зациклился на этой территории. «Хоть одну спичку увижу! Хоть одну бумажку!»
С пьяных глаз чего не померещится!
Но это я снова отвлекаться начинаю.
Убрали мы, значится, территорию, потом пошли всякие разные мероприятия. И я пошла. Нинку свою искать.
А её даже искать не пришлось. Сама мчится мне навстречу как угорелая. Я думала – ко мне, а она мимо проскочила, не заметила даже. Я тогда её цоп за руку.
– Ты куда?
– Надо!
Руку вырвала и дальше себе чешет. Я за ней.
– Да подожди ты! Чего надо то?
– Позвонить надо!
Это значит она к директору в кабинет мчит, потому как телефон наш единственный там только имеется. Ну а мне с придурком этим встречаться лишний раз никакого резона нет (неохота, да и нежелательно, если честно). Потому я сразу же скорость сбросила, а потом и вовсе остановилась. И тут только вспомнила, что нежелательная эта встреча мне никак не грозит, ибо шеф наш только что укатил куда-то на задрипанном своём «запорожце». И пяти минут ещё не прошло. Тогда я снова обороты скоростные резко включила и в два счёта Нинку мою настигла. В кабинете уже. Любопытство – моя слабость и как я с ней не борюсь…
А никак я с ней не борюсь! Наоборот, потакаю даже…
А Нинка уже диск на телефоне крутит-вертит. Набрала… ждёт… И я жду. Дальнейшего развития событий.
– Кому звонишь? – спрашиваю.
Просто так спросила, не надеясь даже на ответ. Но Нинка, что удивительно, сразу же ответила.
– Домой, – говорит, – звоню. К Виталию Павловичу.
Я аж присвистнула.
– С женой, что ли, познакомиться хочешь?
– С сыном.
Нинку и не поймёшь, когда она шутит, когда серьёзно говорит. Вот я лично нипочём разобрать не могу!
Тот, профессорский телефон так и не ответил, хоть Нинка долго трубку не опускала. Потом всё же положила она эту трубку, с бумажкой какой-то сверилась… вновь трубку ухватила, вновь номер какой-то набирать принялась. А я стою, как дура, наблюдаю.
– А сейчас куда? – спрашиваю.
Удивительно, но снова ответила.
– Соседям, – говорит.
Ещё что-то сказать хотела, но тут на другом конце провода трубку сняли, и Нинке совсем не до разговоров со мной стало.
– Здравствуйте! – говорит она в трубку. – Это квартира Степановых? А вы бы не могли посмотреть, есть ли кто в квартире 71-ой? Да, Волкова, профессора квартира… Будьте так добры!
Она ждёт, трубку возле уха держит, а я рядом с ней торчу, и всё уразуметь пытаюсь, что же такого нехорошего произошло, и почему, кстати, Нинка туда звонит. А не сам профессор.
– Да? – это Нинка снова в трубку. – И в дверях ничего? Записки там какой… Нет? Ну, извините за беспокойство!
И трубку аккуратно положила.
Я жду, когда же она мне всё объяснить соизволит, а Нинка моя вместо этого уже к выходу мчится. Я за ней.
– Да подожди ты! – кричу. – Ты зачем звонила то?
Ничего мне на это Нинка не ответила, не оглянулась даже, не то, чтобы остановиться.
– А что с профессором твоим? Сам не мог позвонить, что ли?
Глас вопиющего в пустыни. Тем более, что отвечать мне некому, Нинки моей и след уже простыл. А ещё через несколько минут газик ихний экспедиционный мимо меня с рёвом таким мощным промчался по направлению к выходу. За рулём сам профессор, рядом с ним Нинка, естественно, восседает. И всё, и никого больше…
Покинули мне чудо моё бородатое! Ну что ж, и на том спасибо!
Уж я у него вечером всё выпытаю, узнаю, что у них там такого экстраординарного стряслось!
Я вошёл в пещеру, и сразу же в лицо мне ударило резким запахом крови, пота, гниющего человеческого мяса. Ударило и сразу же оглушило чудовищной своей нелепостью, жестокостью, безысходностью…
То был запах смерти…
Серёжкино лицо, единственное светлое пятно в зловещем, густом этом полумраке, показалось мне сейчас странно незнакомым, чужим. Вот только глаза…
Казалось, из всего лица остались в живых лишь они. Глаза жили, а в них, в самой глубине расширенных до предела зрачков, жила, рвалась наружу и перехлёстывала через край боль. Страшная, нечеловеческая…