А ещё потом трубку возьмёт Наташа, и я вновь услышу милые, смешные её «подковырки». А ещё потом…
– Не смотри на меня так! – орёт вдруг Жорка злым срывающимся голосом. – Какого хрена смотришь так, сука ты паршивая?!
Хлёсткий звук удара сливается в единое целое с очередным громовым раскатом.
Вот оно, началось!
Я вижу, как падает Лерка… как катится она по каменной этой площадке, потом, ударившись головой о гранитный выступ скалы, застывает неподвижно. А Жорка, злобно ощерившись, одним рывком срывает с неё чёрную кожаную курточку, и Лерка сразу же оказывается обнажённой по пояс.
– Всё одно подыхать! – рычит Жорка, и в голосе его, кажется, не осталось уже ничего человеческого. – Так я тебя, курву, поимею напоследок!
Он пытается стащить с Лерки джинсы, но джинсы – это такая вещь, что стащить их с лежащего человека не так-то и просто. Наконец, Жорке это удаётся и он с остервенением отшвыривает их куда-то в сторону… подминает Лерку под себя…
– Лови кайф, курва!
И тут только я, словно отбросив, наконец, то странное оцепенение, что охватило меня, одним прыжком оказываюсь возле них. Схватив Жорку за шиворот, с силой отшвыриваю его прочь.
Не удержавшись на ногах, Жорка падает и, зарычав от боли и ярости, бросается уже ко мне и… вновь кубарем летит на твёрдый гранит площадки.
– Успокойся, Жорик! – говорю я, изо всех сил стараясь держать себя в руках. – Не надо! Просто успокойся!
– Я тебя сначала успокою, сволочь!
Глаза у Жорки налиты кровью, лицо искажено ненавистью. Страшное, невменяемое лицо…
«Надо его как-то связать! – мелькает у меня в голове здравая мысль. – Просто связать… пусть полежит, успокоится, в себя придёт».
Если б не левая эта, ни к чёрту не годная моя рука, я б, наверное, и сам, в одиночку, легко справился с Жоркой. Но в данных, конкретных обстоятельствах…
А где же Витька?
Как же не хочется мне обращаться к нему за помощью… не хочется, но что поделаешь!
– Витька! – кричу я. – Витька, ты где?!
Лицо Жорки перекашивает вдруг не злобная даже, гнусная какая-то ухмылка.
– Ага, сейчас он к тебе прибежит! Он там, наверху, дуру твою трахает, пока ты тут щёлкаешь еб…
Мой кулак заставляет его замолчать. Жорка вновь опрокидывается навзничь, и снова вскакивает на ноги ещё более разъярённый. Но бросается он не ко мне, а почему-то назад, к пещере. Нагибается на мгновение и…
Теперь в правой руке Жорки блестящей серебряной рыбкой сверкает нож. Серёгин нож и, не успевшая ещё и свернуться по-настоящему Серёгина кровь на широком голубоватом лезвии…
А вот этого-то я и не предусмотрел!
– Сейчас ты мне за всё заплатишь, гад!
И, как назло, тело моё словно чужое… оно на удивление непослушно мне сегодня… оно словно и не моё вовсе. И рука, левая моя рука… я её почти не ощущаю, вернее, ощущаю лишь боль, которая от неё исходит.
А ещё кружится и чертовски болит голова… она прямо-таки раскалывается от боли.
А Жорка, выставив перед собой нож, начинает приближаться ко мне мелкими осторожными шажками. Приблизившись, он делает быстрый, едва уловимый выпад, промахивается, отскакивает назад…
Вот оно, свершилось!
Всё то грязное, тяжёлое, застывшее… всё то, что до самого крайнего предела заполнило собой, казалось, даже сам воздух вокруг… всё это вдруг резко и разом прорвалось, обрушилось на нас сверху… сконцентрировалось на хищном блестящем лезвии в Жоркиной руке…
А Витька как сквозь землю провалился! Или он почему-то не расслышал моего крика о помощи… или, что более вероятно, хорошо всё расслышал, но по какой-то причине не спешит оказать мне эту самую помощь…
По причине собственной своей трусости, или…
Или Жорка прав и Витьку сейчас не до меня?
Жорка вновь бросается в атаку, взмахивая ножом.
С трудом парируя быстрый коварный удар, направленный куда-то в низ живота, я мигом изворачиваюсь и тут же наношу ответный удар ногой в голову. Удар достигает цели и Жорка вновь опрокидывается на камни.
Плохо, что при этом он не выронил нож!
Ещё хуже то, что последние силы покидают меня окончательно и бесповоротно. В глазах моих совершенно темно, я с трудом превеликим различаю сгорбленную Жоркину фигуру… и земля вокруг меня словно живая пустилась вдруг в бешенный какой-то перепляс.
А Жорка уже снова на ногах. И вновь серебрится, играет в правой его руке зловещее широкое лезвие. В глазах Жорки, доверху наполненных злобой и мутью, я явственно читаю свой смертный приговор.
Витька! Где Витька?!
Его всё нет и нет…
Гладкое, чуть голубоватое лезвие ножа – зловещее и холодное. Оно словно гипнотизирует меня, я не в силах оторвать взгляда от его нетерпеливого хищного блеска.
– Витька! – кричу я что есть силы, всё ещё на что-то надеясь. – Витька!
А Жорка не спешит. Он ещё побаивается меня, он не знает ещё, что сейчас я ни к чёрту не годен, совершенно даже ни к чёрту. Я и передвигаюсь то с трудом, каждое резкое движение тотчас же отзывается в истерзанном моём мозге тысячекратно усиленной болью. Моё счастье, что Жорка об этом ещё не знает…
Но он узнает и уже скоро. Об этом так легко догадаться.