Я исподтишка взглянул на Виктора свет Андреевича. Переживает, бедняга, отсюда даже заметно. Ну, да ничего, переживёт!
Ленка сидела молча, видимо ожидая, что я первый начну разговор, скажу ей что-нибудь, но я тоже молчал. Все мысли, все слова, как назло, напрочь вылетели из головы, а сморозить очередную глупость… Нет уж, увольте!
– Санечка! – Ленка пододвинулась ко мне почти вплотную. – А ты где так здорово драться выучился?
Но ответить я не успеваю.
– Сумка! – доносится из темноты возбуждённый Жоркин голос. – С бутылками вроде…
И сразу же, словно в подтверждение этих его слов, в той стороне что-то стеклянно звякнуло.
– Тяжёлая, зараза!
Жорка выныривает из темноты, в руке у него кожаная сумка довольно внушительных размеров.
– А ну-ка!
Он расстёгивает молнию и, запустив сумку руку, извлекает из недр её бутылку, заткнутую не фабричной, правда, а всего лишь капроновой пробкой. Внутри бутылки блестит и переливается в багровом свете костра какая-то тёмная жидкость.
– Ух, ты! – восторженно проговорил Витька. – А ну, пошарь ещё!
Жорка выуживает из сумки ещё одну бутылку.
– Здорово! – Витька даже в ладони прихлопнул от возбуждения. – А повторить можешь?
– Айн момент!
С ловкостью фокусника Жорка извлекает из кожаного чрева сумки третью поллитровку.
– Всё! – с каким-то сожалением даже сообщил он. – Больше нет!
Вытащив зубами неподатливую пробку, Жорка поднёс бутылку к конопатому носу. Принюхался?
– Ну что? – спросил нетерпеливый Витька. – Водка?
– Водки мальчику захотелось, – сказал я. – Самая обыкновенная сивуха, только чем-то закрашенная.
– Ну и что?! – это снова Витька. – Самогоночка, она, промежду прочим, тоже свои достоинства имеет…
– Ну и пей её сам!
Пока мы препирались, Жорка вздохнул и сделал один, но основательный глоток.
– Осторожно! – сказала Ленка. – Вдруг там денатурат какой!
– И будет нам тогда весёленький «пикник на обочине»! – хохотнул Витька. – А что, бывали случаи…
– Ханжа! – не произнёс даже, а блаженно выдохнул Жорка. – Мужики, ханжа! Сто лет не пробовал!
– Не понял! – Витька удивлённо вскинул брови. – Чего там внутри?
– Ханжа, – повторил Жорка. – Ну, это… мы её так называем…
Аж повеселел наш Жорик, аж засветился весь изнутри.
– Её ещё в эти добавляют… в лимонады разные…
– Спиртовая эссенция, – уточнил Витька, протягивая руку. – Дай-ка сюда!
Он тоже глотнул, и тоже довольно основательно.
– Апельсиновая! И градусов шестьдесят, не меньше. А ты где её отыскал?
– Там! – Жорка неопределённо повёл рукой.
– Это, наверное, «гости» наши потеряли. – Витька задумчиво повертел бутылку в руках. – Вот же не повезло ребяткам…
– Так, может, вернём? – сказал я. – Ты это предлагаешь?
– Ни в коем случае! – Витька протестующее вскинул руку. – Это же заслуженный боевой трофей! А по сему случаю, я предлагаю…
– Нажраться до поросячьего визга? – закончил я за него. – А что, вполне хватит!
Витька укоризненно посмотрел в мою сторону.
– Вечно вы всё опошлите, поручик! Я просто хотел предложить отпраздновать сию викторию! И, кстати, кто у нас сегодня дежурный по кухне?
Вот гад! Я же ему ещё и закусь готовить должен! Хотя…
Я мельком взглянул на часы.
– Так, кто у нас сегодня дежурный? – повторил Витька, с ехидцей на меня уставившись. – Ты случайно не помнишь, Санёк?
– Случайно помню, – в тон ему ответил я. – Вчера (я подчеркнул это слово), то есть, двадцать третьего июня, дежурным был я, а сегодня (я снова сделал ударение на слове «сегодня»), то есть, двадцать четвёртого июня…
– Всё понял! – уныло ответствовал Витька. – Можешь не продолжать.
Он встал и нехотя поплёлся в сторону палаток.
– Я тебе помогу!
Это Ленка. Резко поднявшись и даже не взглянув в мою сторону, она тоже пошла к палаткам. А я…
Я лишь недоуменно смотрел ей вслед. Что это она вдруг? Обиделась на меня, что ли? Так, вроде, не за что…
И, вообще, зачем тогда подходила, садилась рядом? Витьку позлить?
Я с горечью подумал, что сие, последнее предположение, скорее всего, не слишком и далеко от истины. А я уж, было, и уши развесил. Обрадовался, лопух.
Нина шла как раз в эту сторону, но пока ещё она его не видела. В лёгком пёстром платьице, сильно загорелая, весёлая, она вдруг показалась профессору вечно юной и ослепительно прекрасной лесной нимфой. И он снова, как и тогда, три года назад, ясно и отчётливо ощутил огромную разницу в возрасте и тяжеленный груз собственных прожитых лет…
«Я правильно поступил тогда! – с каким-то, непонятным даже для себя самого, ожесточением подумал профессор. – И ни о чём не надо жалеть, ни о чём! Я как лучше хотел тогда… и не жене, не сыну даже, хотя и им тоже… У нас четверть века разницы в возрасте, и разве мог я даже предположить тогда…»