– Вы вот вчера и не спросили даже, как я жила всё это время… – она запнулась, закусила губу. – Может и правильно, что не спросили. А я… я даже замужем побывать успела. Недолго, полгода всего. И вот, вновь одна… – Нина замолчала, пошла, было, прочь, потом вдруг снова остановилась. – Но вы не беспокойтесь, попыток самоубийства больше не будет!
– Нина! – профессор торопливо подошёл к ней, взял за руки. – Что вы такое говорите, Нина!
Она улыбнулась, но улыбка эта совсем у неё не получилась, ибо сверху уже набегали на вымученную эту улыбку самые первые и самые крупные слезинки.
– Нина! – повторил профессор, по-прежнему не отпуская её рук. – Успокойтесь, Нина!
– Я постараюсь, – сказала она, глотая слёзы. – Я постараюсь, только… Знаете, мне как-то по-другому представлялась наша с вами встреча. Совсем по другому! И я… и мне… Извините, Виталий Павлович!
И, закрыв лицо руками, она побежала прочь.
Утром меня разбудили птицы. Во всяком случае, самое первое, что я услышал, с трудом немалым очнувшись от некоего пустого, нелепого и довольно-таки неприятного сновидения, был именно этот многоголосый и многозвучный птичий хор. Я тут же открыл глаза и не сразу сообразил даже, где я и что со мной. Потом сообразил, вздохнул и приподнял голову, осматриваясь вокруг.
В палатке уже царил мягкий голубоватый полумрак. Рядом со мной, уткнувшись носом в рюкзак, спал-почивал Виктор свет Андреевич собственной персоной. В самом же дальнем от меня углу палатки еле виднелась всколоченная Жоркина шевелюра. Странно, но он не храпел.
Я вспомнил Ленку, вспомнил вчерашнюю свою ночь, и, к великому своему удивлению, не ощутил ничего. Ну, просто совсем ничего не ощутил…
Недаром говорят, что утро вечера мудренее.
Спать уже не хотелось, и я, дрожа и поёживаясь от предутреннего холода, осторожно выбираюсь наружу. И тут же замираю в немом телячьем восторге.
Хорошо то как!
Солнце уже почти выбралось из-за горизонта, трава, седая от росы, блестит, переливается миллионами маленьких его отражений. И такое чистое, словно выстиранное, небо сверху…
Утро обещало хороший день… и, вообще, в такое утро легко забываются все обиды, сомнения, всё то, что приходит в голову ночью…
Взглянув на соседнюю палатку, я вновь удивился, до чего же мне безразлично, что там сейчас спит Ленка. А кстати…
Я обернулся. Машина стояла на прежнем своём месте. Серёга наверняка там внутри. Один. А, может, и не один. Мне-то, собственно, какое до всего этого дело?!
Я свободен!
Горячая волна огромной человеческой радости внезапно захлестнула меня изнутри. Я родился, хоть мог и не родиться вообще, ведь это, кажется, один шанс из миллионов, что родился именно я! Я здоров, что ещё более удивительно, ведь вокруг столько больных и калек! Я молод, чёрт возьми! И не урод, и всё ещё будет у меня там, впереди! А девчонки… да ну их всех к лешему! Захочу – будут у меня и девчонки, много девчонок… столько, сколько захочу! А ещё у меня есть книга стихов, у меня есть Витька и Серёга! И утро это распрекрасное – оно ведь тоже моё!
Так какого чёрта лысого я психую!
Я сделал несколько резких взмахов руками, стараясь согреться, и побежал туда, где синевато-серебряной лентой посверкивала река. Не раздумывая, с разбега бросил себя в воду.
Уф-ф-ф! Вот это я понимаю!
Холодная вода огнём обожгла тело и я ускоренно гребу, пытаясь поскорее согреться, гребу до полного изнеможения, до тех самых пор, пока кожа моя не перестаёт ощущать режущий холодок речных струй. Потом, достигнув-таки блаженного сего состояния, я немедленно переворачиваюсь на спину и так, работая уже одними только ногами, начинаю лениво крейсировать вдоль берега, сначала – по течению, потом – против оного…
Нет, что ни говори, а хорошо всё-таки жить на свете!
Сквозь синюю рябь волн я вижу, как дрожат, покачиваясь, совсем неподалёку от меня, жёлтые и белые кувшинки лилий. Словно маленькие волшебные кораблики… И солнце уже довольно высоко поднялось над дальней кромкой леса, я начинаю ощущать на своём лице первые ласковые его прикосновения…
Пора и к берегу.
Я разворачиваюсь и даю полный ход.
А на берегу одиноко торчит Виктор свет Андреевич, мутно тараща на меня заспанные гляделки.
– Прыгай в воду, – говорю я, вылезая на берег. – Мигом проснёшься. Как там твой мудрец насчёт излишнего сна толковал?
Но Витька молчит. Может, думает о чём-то своём, наболевшем, а, скорее всего, просто дремлет ещё помаленьку. Меня так и подмывает столкнуть его в воду, и я наверняка осуществил бы злодейское сие намерение, но вовремя замечаю Наташу. В руке у неё ведро с водой… и я понимаю, что будить Витьку придётся не мне.
Ну что ж, так оно даже и лучше как-то…
Наташа делает мне знак рукой, молчи мол… но я и без этого молчу. Молчу и внутренне тихо злорадствую. Не совсем это по-товарищески с моей стороны… ну, да он заслужил!
– Витя! – нежно, нараспев произносит Наташа. – Витечка!
Моментально проснувшись и уже улыбаясь во весь рот, Витька с готовностью оборачивается. Он так любит приятные сюрпризы, и, кажется, вообразил даже, что это Ленка его так к себе позвала…
Увы, не все сюрпризы из разряда приятных.