Потом мы завтракали. Лерка тоже сидела за общим столом (который «столом», разумеется, не являлся), злая и взъерошенная, зато чисто вымытая (с чем я себя мысленно и поздравил). К еде она почти не притронулась, смотрела только на всех нас исподлобья, и пару раз я совершенно случайно поймал на себе её, полные самой жгучей ненависти, взгляды…
Но всё это меня крайне мало волновало. Ленка сидела на прежнем своём месте, рядом с Витькой, но сам Виктор свет Андреевич с великолепным своим синячищем под левым глазом вёл себя сегодня куда более сдержано и, я бы даже сказал, скромно. Меня это, естественно, радовало и вселяло известный оптимизм (а, заодно, и аппетит).
Потом мы всей нашей весёлой гурьбой вновь пошли купаться. Все, кроме…
Ну, правильно, эта рыжая воображала, конечно же, никуда с нами не пошла. Или она только по ночам купается? В голом виде.
Немного погодя, когда мы уже откупались и теперь исправно прожаривались на утреннем солнышке (кроме Лерки, одиноко сидящей возле палаток в чёрной своей курточке), до меня вдруг дошло, что не купается и не загорает она, скорее всего, по той простой причине, что не имеет при себе необходимых купальных принадлежностей. Так что, выходит, зря я на неё «баллоны катил».
Почувствовав нечто, вроде лёгких угрызений совести, я поднялся и подошёл к Наташе. Благо, она лежала одна, Сергей снова возился возле машины.
Услышав мои шаги, Наташа подняла голову и радостно улыбнулась. Давненько она так мне не улыбалась, давненько…
– Слушай, мать, – сказал я шёпотом. – У тебя купальника запасного не найдётся?
– Запасного чего? – не поняла Наташа.
– Купальника.
Наташа села и с каким-то даже беспокойством посмотрела на меня.
– А этот, что, некрасивый?
– Да нет, что ты! Блеск! – и я, вновь-таки шёпотом, изложил ей, зачем, собственно понадобился мне купальник. Вернее, не мне даже, а…
– Нет! – сказала Наташа резко и даже слегка сердито. – А с чего это ты таким заботливым стал?
– А я и был таким! – в тон ей ответил я. – Просто ты об этом уже забывать начала.
«Господи, да за кого же она меня, собственно, принимает! – с некоторой даже досадой подумал я о Наташе, усаживаясь на прежнее место. – Неужели она вообразила, что со вчерашнего дня я на каждую встречную девчонку бросаться готов! Или это вид у меня такой, изголодавшийся?»
К Ленке с подобным вопросом я обращаться, естественно, не стал. Да и вообще, гори она ясным пламенем, Лерка эта Валерка, из-за неё ещё нервы собственные трепать! Много чести!
И, совершенно успокоенный своим этим решением, я улёгся поудобнее и закрыл глаза. Правда, перед этим поспешил удостовериться, что Виктор свет Андреевич находится от загорающей Ленки на приличном таки расстоянии. Как и я, впрочем…
Потом мы снова купались. И снова загорали. Собачонка, ещё вчера окончательно и бесповоротно признавшая Наташу единственной своей хозяйкой, и сегодня оставалась при особом своём мнении. Чисто выстиранная, аккуратно и со знанием дела причёсанная, она вдруг чудно преобразилась, превратившись, словно по волшебству, из невзрачной дурнушки-замарашки в некое изящное и даже изнеженное белоснежное существо. Мы все наперебой предлагали её свою дружбу и старались понравиться, но снизошла эта шавка, кроме, разумеется, самой Наташи, только к Серёге (что не удивительно), да ещё, как это не странно, к Лерке-Валерке одиноко торчащей возле палаток и чёрной своей курточкой явно дисгармонирующей со всем этим сверкающим летним утром. Уж не знаю, что именно в ней так привлекло собачонку, но та время от времени покидала Наташу и, подбежав к угрюмо сидящей Лерке, ласково виляла ей хвостиком, на что эта рыжая воображала даже не реагировала, кажется. Витька тоже сунулся было к ней (к Лерке, разумеется, не к собачонке) с очередной своей дурацкой остротой, но… Уж не знаю, что именно сказала Лерка нашему Ловеласу Котофеевичу, но отскочил тот от неё словно кипятком ошпаренный…
Ну, а собачонку, как я уже упоминал, Наташа нарекла Булькой.
Таким образом компания наша, всё увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, достигла, наконец, максимальной своей численности (восьми, включая Бульку).