– …Я не люблю слаборуких! – откликнулась Визга. – Из них никогда не получится сильных и здоровых матерей, а род оскудеет.
– Я тоже рос слаборуким! – засмеялся Убейтур. – Беркутихи умеют выхаживать птенцов. Из самого хилого птенца может вырасти первый охотник! Когда стая красных пещерников обложила летнее стойбище, а дозорщик Ор крепко заснул, переев травы-беленихи, эта хроменькая крутеня подняла такой визг, что вокруг зашатались деревья и сам дух Леса – старец с молодыми очами Еловник – стал зазывать бурю!
Он остановился, вглядываясь в серые сумерки. Впереди, запирая тропу, высилась безмолвная черная гора.
Огонек горел на горе. Там кто-то был. Тот, кто поддерживал огонь и грелся у очага.
– Туда! – захныкал Чун, и Убейтур прикрыл ему рот широкой ладонью.
А Визге шепотом сказал:
– Селезни не разводят огня. А Кролики не покидают опушку.
И уже вместе выдохнули: «Чу-же-ро-ды…» Они отступили в тень низкорослых деревьев.
Здесь, во тьме наступившей ночи, перевели дыхание.
– Будем пробираться в обход. Далеко еще до Озера Птиц?
– По склонам выйдем к рассвету, – ответила Визга. – Селезни ночью – гривачи: чуют хорошо, видят слабо. Зато днем, как пятнистые горные кошки, – все зрят, а нюх спит.
Убейтур задумался. Судя по всему, Селезни уже достигли родовых заводей, и – кто знает! – может, Рика и в живых уже нет.
Охотник поежился, не упуская из виду тлеющий в чаще огонек. А вдруг это душа Рика зажгла родовой Очаг, так неотступно тянет туда – на этот страшный утес?!
И, словно в подтверждение, огонь разгорелся пуще прежнего и выпустил тучу пляшущих искр. Там, наверху, его кормили сухими ветками елей. Ветками… Вокруг было тихо. Если этот огонь не стерегут, то стоит попробовать.
– Смотри! – он потянул девчонку за меховой рукав. – Можно сделать наплечные шалаши и прокрасться мимо утеса! Так выростки ловят глухарей… А Чуну завяжи рот, я потащу его на спине.
Они стали рвать траву и собирать мягкие влажные сучья. Чуну пришлось лечь на спину брата, пока Визга ловко затягивала шалашик плетеным потягом. Потом приладила защиту себе.
Ползли осторожно, вздрагивая и замирая при каждом ночном шорохе. У самого подножия валуна на них упал сверху жуткий, протяжный вой, до краев полный животной муки. Рев водопадом гремел с вершины, и от ужаса притворщики не могли пошевелиться. И тут – будто свежий ручей, вошел и не растворился в диком вое тонкий пронзительный голосок маленькой Визги… И прежний надрывный вопль оборвался, а тишина сгустилась и затвердела, как твердеет и остывает кровь в убитом олене.
Убейтур вскочил следом за Визгой, и чудом не сорвавшийся Чун повис на потяге, успев обхватить шею брата руками. Как угонные лоси, ломились они сквозь тишину и пустоту погруженной в спячку тропы. Лишь добравшись до поворота и сбросив ненужные уже шалаши, пошли быстрым шагом, на ходу сплевывая остатки страха, засевшего в соленом горле.
– Здорово кричишь! – почти весело сказал Убейтур. – Как та, слаборукая, что однажды спасла нас. У молодых Кабаних, дочерей Вепря, голоса глухие и низкие, как у их Предка. Я оставлю тебя у Вепрей, а через три зимы…
– Что ты замолчал, Беркут?
– Через три зимы к Вепрям придет охотник Рик, «захватит» тебя, и ты станешь матерью-Беркутихой.
Визга остановилась. В темноте было слышно лишь ее громкое дыхание.
– Рик?
Она будто не верила своим ушам…
Убейтур сделал несколько шагов вперед и глухо сказал:
– Наш род – как гнездо над пропастью. В эту осень Вепри должны мне молодую и сильную жену. Если бы я был глупыш или выросток, я стал бы их сородичем. Но я – охотник! А охотники не меняют своего рода.
И неожиданно Визга обронила:
– Мои сородичи обхитрили сами себя… Но я все равно не хочу менять свой крысиный хвост на серые уши.
Убейтур свирепо зашагал в чащу. Он сделал вид, что не понял намека.
Род Кормящейся Утки жил на острове. Остров, словно огромная шкура, усеянная пожухлой травой, пугал Рика сильнее. Он всегда жил на твердой земле и теперь, окруженный водой, терпел страх.
Его привезли в выдолбленном бревне – он никогда таких не видел! И сразу привязали к молодой осине. И глупыши-Утята подбегали к нему и бросали в лицо комья и плоские кости от съеденных скользких тварей.
С непривычки Рику казалось, что земля колеблется под ногами: сверкающая петля воды наглухо замыкала остров, и Рик знал, что ему отсюда никогда не выбраться самому. Он захлебнется среди скользких тварей, и крылья Убейтура не спасут его!
Со страхом и ненавистью глядел Рик на обступивших его Утят. Метко пущенный острый комок задел ему ухо, и кровь брызнула на сведенные до судороги плечи. Жалкие Утки! Они ждут, когда он заплачет. Ничего нет смешнее, чем плачущий пленник.
И Рик засмеялся. Пусть он еще не совсем охотник, но он из рода Беркута! И глупым озерным птицам никогда не выжать слезу из его покрасневших глаз.
Подошла, отпугнув глупышей, старая Кряква и долго разглядывала Рика, а потом уселась на расстоянии копья. Зубы ее были сточены, а дряблую шею покрывали серо-зеленые, в окрас глухариных яиц, пятна.
– Это тебя привезли в долбленке?
