Чун подбежал к старшему брату, крепко обнял за шею, потерся щекой – и вновь заскакал подле маленького гривохвоста.
– Убейтур из рода Беркута – самый смелый, самый сильный, самый быстрый! – кричал он ветру, тучам и травам. – Он привел жеребенка из рода Гривохвоста! Он даст мне мозговую кость, и я буду охотиться на сусликов!
– Не будешь ты охотиться с костью, – вдруг сказал Убейтур, жадно сглотнув слюну. – Этот жеребенок – для Вепрей.
Тут уж и Визга отпрянула от кострища, и Рик изумленно вытянул шею.
– В полях дичи Вепрей, – продолжал Убейтур спокойно, даже чуть равнодушно, – я нашел силки-самоловы, в которых были куропатки. Я свернул им шеи и снова настрожил силки. Я взял добычу Вепрей.
«Чужое поле – чужая добыча».
Визга с жалостью поглядела на живой запас. Жеребенка за куропаток – не слишком ли много?
– Не отдавай! – заканючил Чун жалобным, будто отсыревшим голосом. – Я буду с ним играть. А потом – рыть нору суслика длинной костью.
– Давайте встанем и тихо уйдем, – предложил Рик, впрочем, не очень смело. – Мы можем пока скрываться там, в чернолесье, у самого болота.
Убейтур покачал головой.
– Путь к Орлиным Гнездовьям лежит через поля Вепрей. И потом, – невольная усмешка скользнула по его твердо сжатым губам, – ты собираешься стать лягушкой, Идущий-По-Следу-Девчонки?
Рик заалел, как раскаленное в кострище каменное ядрище. Казалось, что занявшееся пожаром лицо выростка треснет сейчас, как это самое ядрище, которое поливают студеной водой, чтобы получить горсть готовых отщепов.
Убейтур протянул к огню руки ладонями вверх. Это означало, что он очень голоден и надо торопиться с едой. Визга откатила подрумянившуюся куропатку, подумала напряженно и протянула охотнику крылья и сердце. Он – Беркут, и она не забыла!
Как только он съел крылья и сердце, она подала оставшуюся часть. А голову зарыла в золу: доля великого Пожгу. Потом она встала во весь рост и развеяла по ветру перья, чтобы души убитых птиц не приходили к кострищу.
– Вот твоя пища, Дух Травы, вот твоя пища, Дух Ветра, – возьмите ее, и пусть эти перья обернутся новыми птицами! – приговаривала она, и все следили за ней молча.
Она взяла вторую куропатку и разделила ее на три части. Подозвала Чуна и велела отнести Рику его часть.
Чун весело подхватил горячее мясо и, перекатывая его в ладошках, подбежал к среднему брату. Но Рик отвернулся: он умрет с голоду, но не допустит, чтобы его в еде приравнивали к девчонкам и глупышам!
Он гордо отвернулся от источавшей вкусный дух еды… И тут глаза его застыли, приметив едва заметное движение среди пологого края долины, откуда недавно вернулся Убейтур. Там, темнея пятнами, как линялая шерсть, двигался, неутомимо приближаясь, островок мутной зелени. И наконечники блестели!
Рик скатился к самым ногам жеребенка и, панически указывая рукой в сторону надвигающейся опасности, негромко, словно через полую кость, просипел одними губами:
– Вепри! Отдай им добычу, Убейтур!
И тихо ответил Беркут, не поднимая головы:
– Спокойно, брат. Помни: ты не заяц, ты – Беркут. Всем сидеть смирно. Визга, отойди от кострища. И спрячь свой крысиный хвост.
– Гиблая пора пришла, – ворчала на закате старая Кабаниха. – Большая вода разорила все прибрежные роды. Пещеры залила, тропы перепутала… Охотники преследуют не дичь, а матерей. И так уже было. В Год Великого Урагана горы дрожали, как сердце загнанного оленя. Дрожали и рушились. Было много дичи, да стало меньше добытчиков.
Вокруг огня молча сидели Вепри – мощные, как глыбы, и широкоплечие. До самых глаз заросли щетиной суровые лица. Маленькие свирепые глаза исподлобья следили за Беркутом. Копье Убейтура сожгли – чужое оружие могло принести несчастье.
– Замолчи! – прикрикнул на Кабаниху старый, матерый Клык.
И старуха покорно замолчала. Она готовила еду на широких блестящих листьях. Охотники кровью забитой дичи смазывали наконечники копий.
Голос старого Вепря насторожил Убейтура.
– Ты – охотник, молодой Беркут, – сказал он, глядя в дымное пламя кострища. – Но один охотник – это не род! И глупыш твой может умереть, не достигнув Обряда Посвящения. А выросток умеет охотиться лишь на мелкую дичь. Он худ. Он прячет глаза.
– Я сделаю брата охотником, – ответил Убейтур.
Старая Кабаниха разнесла мясо и отдельно поставила возле каждого охотника растопленный жир в перевернутых черепашьих панцирях. Сверху на горячую козлятину она бросила горсть кислицы и сладких земляных кореньев, вымоченных в холодном роднике.
Убейтур видел, что полуродичи ему не верят. Он – чужерод, не знает обычаев Вепрей. И матери, дочери Беркутихи, уже не признавали его. Прятали лица, как только он приближался. Теперь они были Кабанихи, и у каждой на шее висела сухожилка с просверленными кабаньими клыками.
И в самом стойбище его повсюду сопровождали два молодых охотника – не спускали настороженных глаз.
Средний брат его, Рик, спал подле жеребенка. И Чун там спал: глупыши из стойбища не подпускали его к своим играм. Вепри не трогали гривохвоста: их обычай запрещал трогать чужую добычу. Жеребенок жил на краю стойбища, привязанный потягом.
