Убейтур протянул ладони. Старый Вепрь разочарованно вздохнул:
– Ты сидел и ждал смерти… а руки твои могли бы держать копье или камень! Мы гнали лося, когда из стойбища пришла весть, что ты убил Вепря. Я сказал выростку: не сторожите его и оставьте свободными руки! И сделайте засаду на Бобровой Переправе. Но ты не пришел.
Он задумался, и в бликах черного пламени сверкнули и погасли схваченные враждою острые, набухшие гневом зрачки.
И тогда сказал старый Вепрь:
– Я отпускаю тебя, Беркут. Ступай! Одна у тебя тропа: к старому Утесу, что в Орлиных Гнездовьях. Там ждет тебя однорукий изгой – космач в медвежьей шкуре! Днем и ночью Космач сторожит перевал. Нет у него рода, и сам он превратился в зверя. Там твое место!
Старик еще подумал: не все слова вышли из его крепкого горла.
– Ты будешь скитаться и кочевать, пока не погибнет весь твой род, лишенный потомства! Страшная участь ждет тебя и братьев: Вепри не могут отпустить с тобой молодую Кабаниху. Ты будешь всегда один, и кострище твое не согреет ни одна матерь… Ступай и помни: если мы встретим тебя на тропе – ты станешь убойной, мертвой дичью.
Он повернулся на негнущихся ногах и ушел во тьму. Охотники-Вепри, едва сдерживая ярость, ушли за ним, от бессильного гнева ломая стрелы. И стало тихо на поляне, как на погребалище.
Убейтур поднялся, и вслед за ним зашевелилась трава: это встал Рик и потряс за плечи сомлевшего от ожидания смерти Чуна.
Выпрыгнув из своего укрытия, Визга увидела, как все трое покинули дальний свет кострищ и канули в темноту под молчаливый вздох оставленного стойбища. Что-то некрупное метнулось из последнего дымостава: Рик обернулся и подобрал мешок с припасами, брошенный сильной рукой.
…Визга прошмыгнула поближе к общему кострищу, не решаясь пересечь освещенное огнем стойбище Вепрей. Она прислушалась: говорили о ней. Старая родомаха, помешивая головешки, по привычке ворчала:
– Отпустили, даже крови его не взяли! Тяжелая осень. Ладно – девчонку оставили. Через пару зим станет матерью. Пусть спит до утра, пока Беркуты уйдут подальше. Она смышленая и чистоплотная, как барсучиха.
Недослушав, Визга зарылась в траву по самые уши и ящеркой скользнула мимо отблесков кострища. Она хотела уйти по тропе, но внезапная мысль остановила ее и заставила поменять направление.
Пригибаясь до земли, она подкралась к одиноко стоявшему за стойбищем гривохвосту. Чутко прислушалась, обняла его за шею и расплела суровый узел. Этим же потягом она обвязала ему морду и слегка стукнула по хребту: «давай, вперед, ну!».
Застоявшийся жеребенок вскинул ноздри, повинуясь желанию заржать, но лишь шумно втянул воздух.
– Вперед! – прошептала Визга в самое ухо жеребенка.
Но гривохвост уже и сам в нетерпении бил тонкими ногами и рвался в чащу. Тихо и бесшумно скрылись они среди ветвей, и чаща сомкнулась за ними. Когда лес чуть расступился, взошел круглый желтый глаз, и, едва поспевая за жеребенком, Визга заметила три черные тени, спускающиеся к Бобровой Переправе.
– Тише! – успела она крикнуть.
Но жеребенок только испугался ее голоса и понес сильнее. Визга повисла на гриве – и ноги ее лишь задевали колкую черную траву. Как смерч, пролетела она перед Беркутами, жеребенок шарахнулся, взвился – и Визга свалилась на руки Убейтуру. Тот едва успел ее подхватить.
Все дальше уходили они на север – и в спину им дули холодные ветры. За Бобровой Переправой начиналась неизведанная, но сытная для жеребенка долина. Будто след исполинского хоботаря, лежала эта скрытая туманом равнина, и в низинах ее полно было свежей травы. Гривохвост окреп, и на тонких, как стрелы, ногах то уходил и скрывался в мелколесье, то бурно и призывно ржал, взбивая вокруг скитальцев землю.
Казалось, что крупная дичь вся ушла из равнины: ведущие на юг тропы были чисты, и следы давно остыли. Убейтур приносил к кострищу кроликов и зазевавшихся жирных косачей. Он вел свое стойбище по следам откочевавших оленей. Из кроличьих шкур Визга сделала братьям легкоступы взамен износившихся: роса по утрам была студеной.
В один из теплых осенних дней вечером изгнанники остановились в широкой луговой пойме. Усталость последних дней обессилила их. Горный гребень Орлиных Гнездовий был почти рядом.
В пойме рос дуб: нижние его ветви начинались прямо с земли и расползались далеко окрест.
Чун промочил легкоступы и жаловался на холод. Он хотел спать под защитой дымостава. Визга дала Рику резец со скошенным краем и послала за жердями покрепче в шумящий рядом кустарник.
Она собрала и сложила горкой сушняк, который был здесь в изобилии, достала из мехового мешка кремень и черный камень-огнесил. Высекла искру, запалила сухой мох, собранный загодя со старых сосен.
Весело запылал огонь, и сразу потянулись к нему чумазые ладошки Чуна.
– Почти как в пещере! – воскликнул он.
Визга оглянулась. Пойма тонула в полумраке. Если и есть здесь пещеры, то лишь земляные. А скоро ударят морозы…
– Нам нужны шкуры, – сказала она вслух. – Много теплых шкур. Кролик не годится для ног. Его лучше носить на голове. Нам нужны шкуры живородов и хищников.
