— Куда ты тропинка меня завела? Без милой принцессы мне жизнь не мила! Ах, если б, ах, если б… — не зная дальнейших слов, пел, — лала-лалала… — и начинал петь тоже самое, заново.
Егор удивлялся Володе, потому как никогда ранее не замечал за ним чего-то детского и сентиментального. Тем более связанного со сказочными персонажами, вроде Трубадура и Принцессы, Иванов-царевичей и Василисок. Подталкиваемый ребятами с обеих сторон Егор, спотыкаясь и запинаясь, начинал молотить снова:
— Владычица души моей, несравненная Дульсинея! Свет очей и дама сердца знаменитого идальго… Дон Кихота из Ламанчи! Выйди… и прими дары!
— Поздравляем, поздравляем! В этот славный день весны… — пьяно голосил Бондаренко.
Солдаты, тем временем наблюдали по сторонам через бойницы бронемашин. Сверху машины, спиной к башне сидел пулеметчик Ерохин, в шлеме, под который был заправлен ворот бушлата. Он наблюдал по сторонам, искоса поглядывая и улыбаясь над происходящим. Смотрел на Бондаренко, на Егора, на Стеклова, который уже почему-то напевал другую песню Бременских музыкантов:
— …разбойники, разбойники! Пиф-паф! И вы покойники, покойники, покойники… — растопырив руки и обступая женщину со спины, Владимир препятствовал ее побегу.
От обречённости не быть провалившимися под землю, которая читалась в широких глазах «замурованных» лиц женщин-монашек, они сдавались. И это лишь сильнее подстёгивало ребят на несвойственное этому месту ребячество. Словно воинственные принцы, они вскакивали на бронеконей, и в цокоте копыт — в рёве пышных двигателей извергающих огромные облака выхлопных газов таяли и терялись из вида «очарованных», околдованных и одаренных тюльпанами чеченских принцес.
— Последний тюльпан Егор и Иван подарили девушке на рынке, что торговала аудиокассетами.
Как зовут тебя о прекраснейшая из принцесс? — торжественно спросил Егор.
— Милана… — скрестив руки на груди, призналась девушка.
— Какое чудесное у тебя имя, Милана! — Егор протянул девушке цветок. — Мы поздравляем тебя с праздником весны. Желаем тебе множество подарков, среди которых будет счастье от любви… — экспромтом выдал Егор, — и что еще?.. объятий, от которых будет жарко! — Егор благородно склонил перед ней голову.
Оторопевшая и растерянная, она не знала, что ей делать. Воспользовавшись её очарованностью, ребята нацепили на головы лохматые папахи и сфотографировались, окружив продавщицу кассетного лотка с обеих сторон. За всем этим наблюдали местные бородачи, но Егор и ребята этого даже не заметили. Раздарив все лишние тюльпаны, и изрядно утомившись от сумасшедшего болтания по городу, выехали на базу. Утомленный и внезапно погрустневший Егор сидел на командирском люке, облокотившись спиной на башню плавно покачивающегося БТРа, смотрел на охапку алых цветов, лежащую между люков и трепечущую на ветру:
«Уже давно, цветы приобрели для меня какое-то извращенное значение… — думал Егор, — на котором, наверное, сказалась война. В какой-то степени, в моем сознании они перестали ассоциироваться с праздником… Женщиной… Красотой, подарком… В сочетании войны и цветов, у меня перед глазами, рождается всегда одна траурная ассоциация — похороны боевых друзей… Теперь, война сопровождает меня повсюду, и в мирной жизни тоже… В «горячих точках» и в мирных городах… Она возникает повсеместно, проецируясь в самых неожиданных местах, вещах и предметах… Она, словно уличный разбойник, неожиданно выпрыгивающий из-за угла, что находятся в моей голове, потаённые места, где укрыты самые различные её воспоминания. Повседневные события провоцируют всегда новые и неожиданные памятные мгновения военного времени. Помимо этого, моя война обладает еще и своим собственным запахом… — Егор прислушался. Встречный ветер перебивал размытый, но нисчем несравнимый запах живых цветов. — Для меня, война, сохранилась в восприятиях через запахи предметов и неожиданные ассоциации человеческих действий, схожих с тем, что я видел и делал на войне: шел, бежал, полз, наблюдал, боялся, страдал, плакал, волновался… стрелял… Все, что я вижу или делаю в обычно жизни… Правда, запахи — это нечто особенное! Они острее… Запахи — это целая жизнь… Это как в фильме Мартина Бреста «Запах женщины», где Аль Пачино играет слепого полковника-разведчика. В этом фильме Аль Пачино великолепен: «…Господь Бог — непревзойдённый гений, мать его! — говорил Фрэнк Слэйтер, герой Ала. — Но он, меня оставил в темноте»…
