Но прежде, саперы в очередной раз потрепали жилые дома огнём стрелкового оружия. Пышный туман, низкий и едкий, с лживой снисходительностью валялся в ногах. Стелился под ноги словно сценический дым, от кипячения глицерина на нагревательной плитке, вредный, тяжелый и сладковатый на вкус. Вытянутый пятачок земли, обороняемый группой разведки, сказочным образом был лишен туманного покрывала, и было видно, как по всему тому пространству лежат стреляющие солдаты, от чьих раскрасневшихся стволов автоматов расходился пороховой дым. Егор, впавший в задумчивость, совершенно как отстраненный наблюдатель, не прицельно, и как ему казалось, необъяснимо медленно, отстреливал из автомата магазин за магазином, бросая опустевшие к ногам. Вскоре бой утих. Утих сам собой. Не потому что враг был повержен, не потому что кончились патроны, и даже не потому, что была одержана непонятная победа. Просто вражий гнев прошел сам собой, а неподвижный солдатский страх остался прижатым к земле. Прижатым так сильно, что группа лежала в земле и во время отхода боевиков, и когда последняя автоматная очередь пролетела над головами, в никуда…
По прошествие часа, Егор как будто бы опомнился ото сна. Поднялся с постели, вышел на улицу. Казалось, что густые сумерки стали проясняться и время подходит к подъему, но на часах было всего два ночи. Небо было ясным и звездным, так бывает к морозу. Но по ночам температура всегда опускалась. И сказать определенно — к морозу или нет, возможно, было только утром.
— Ну, вот… два часа восьмого марта! — потягиваясь и зевая, произнес Егор. Сделав несколько глубоких вдохов, Егор сделал серию прямых ударов по воздуху, как во время боя с тенью, и вернулся в протопленную палатку.
— Сделай чаю, — как-то особенно грубо приказал Егор солдату-истопнику.
Сам от этого смутился, потому что не любил и стеснялся кого-либо просить об исполнении личных желаний. Но сейчас, набравшись смелости, и не чувствуя осуждения спящих, как-то переборщил, что получилось громко и повелительно.
— Есть… — почти блея, скорее от неожиданности, ответил солдат.
Но когда чай в железной кружке заварился, разогретый на печи, Егор уже спал.
Начальник штаба подполковник Лизарев, утром, проинструктировав и отдав приказ на проведение инженерной разведки, протянул Егору небольшой свёрток денег:
— Купи цветов… если они, конечно, есть! Надо бы поздравить имеющих временную Грозненскую прописку и присутствующих среди нас, на войне женщин… С так называемым международным женским праздником… Но, только, без фанатизма, Егор! — искренне попросил начальник штаба. — Я тебя знаю… рисковать в этом случае необходимости нет! Понял?
— Хорошо!
— Без фанатизма! Слышишь?
— Хорошо! — коротко, на одной интонации ответил Егор, будто куда-то торопясь. — Сколько цветов купить?
— На все деньги! — удивился вопросу Лизарев.
А может, он просто-напросто был удивлен не ершистости и покладистости Егора.
— Хорошо! — скороговоркой ответил Егор. — Тогда… женщин сколько? Что бы в количестве цветочков не ошибиться…
— А-а! Девять…
— Хорошо! Значит, двадцать семь… — произвел Егор непонятный Лизареву подсчет. — Хорошо…
— Без фана… — вдогонку начал Лизарев, но Егор уже не слышал.
Егор бежал к бронетранспортеру. Без автомата и бронежилета. Но Лизарев будто этого не заметил, словно для него было уже неважно, или он просто упустил из виду, что Бис был снова без оружия. Точнее, все это имелось у Егора, но, как и первый раз лежало на носу БТРа.
— Да, — согласился Лизарев со своими внутренними мыслями: «Вот с таким Бисом… с таким офицером, и поговорить приятно, не то что… — думал начальник штаба. — Все у него «хорошо-хорошо»… И мне спокойно на душе», — Лизарев удовлетворенно подметил перемену в поведении Егора.
Считавший себя воспитанным в лучших традициях русского офицерства, Бис уважал слова полковника Терского, гласившие о том, что любая просьба, равно как и приказ, должна быть бесприкословно исполнена, счел просьбу Лизарева обязательной для исполнения. С единственной возможной причиной не выполнения, коей являлась физическая смерть.
Умирать за цветы, конечно, Егор не собирался, как и глупо рисковать, но ему и самому было интересно отыскать их в Грозном. Потому найти «весенний аргумент», в такой знаменательный день, посчитал делом чести.
Егор вдруг представил, как приятно было бы его Оленьке получить красивый букет цветов в этот день. Как бы она прильнула к ещё закрытым, спящим бутонам алых цветов, вдыхая оригинальный розовый аромат. Как на губах её остались бы мизерные капельки утренней росы, перенесённые с нежных и прохладных бархатных лепестков. На ее лице светилась бы улыбка, и Егор бы знал точно, что она сейчас счастлива.
«Моя девочка… мой ангел…», — нежно думал Егор.
Сейчас, она была далеко от него, но Егору казалось, что ее защиту и присутствие он всегда ощущает за своим левым плечом:
«Она — мой хранитель!»
