«Блин… а ведь действительно, сапёры-разведчики, прикрытие… все, кто оказываются рядом с нами — это смертники! Саперы вообще каждый божий день гибнут! И кто ответит за их ежедневную гибель, — неизвестно?.. Группировка? Командиры? — озлобленно продолжал думать Егор. — Тут уже Родиной не замахнешься! А те, нашли себе оправдание: «не виноватые мы!», что проверка путей движения войсковых колонн — необходима и жизненно обязательна — спасает сотни жизней в день… Спасает, конечно, но какой ценой! Необходимыми условиями обеспечить — не обеспечили, и научить — не научили, но при этом, считают, что можно безнаказанно и ежедневно жертвовать людьми! Привыкли, там, в штабах объединённых группировкой, от штабных палаток до сортира ёрзать, для них сапёра угробить — как куском бумаги подтереться… — Егор чувствовал, как кровь в его жилах начинает закипать и пузыриться. — Ненависть негодования, — вот, что движет нами. — Сталина — нет! Поставил бы к стенке и расстрелял бы группу таких безответственных деятелей, или самих бы отправил фугасы искать… Того глядишь, что-то изменилось бы… хотя, не факт! Не факт… Моя Родина — это моя Семья! Сын, жена, родители… Жена… Сын…», — закружилось в голове Егора.
Последнее время он не вспоминал о них. И только редкими вечерами, когда было время для «безделья», они неожиданно появлялись — жена и сын. В такие моменты, что-нибудь да вызывало в памяти их образы и счастливые мгновения: короткие обрывки фраз, прикосновения жены, ее поцелуи… нелепые, нескладные и такие восторженные предложения двухлетнего сына… вспоминалось все, чем хотелось наполнить скверные вечера и мысли и страдающее сердце. И хотя Егор старался двигать эти мысли прочь, пряча их в закрома сердца, получалось не всегда. Не всегда удавалось справиться с собой и с чувствами:
«Вот и сейчас, — думал Егор, — подумал о них не вовремя! Они отвлекают меня. Я вдруг становлюсь сентиментальным и нежным… и может статься… неживым! А здесь нужно выжить! Здесь нужно быть напряженным, голодным, жестоким… Здесь!»
Вернувшись в расположение, Егор сделал чаю. Чай получился необычайно вкусный, какой-то домашний и семейный. Конечно, он был обычный, но для Егора — был особенный. Несмотря на это Егор сделал всего пару глотков, лег на кровать и замер, сложив руки на груди, как покойник. Уставился в тканевый потолок палатки, сквозь который в тоненькое отверстие пробивался луч дневного света, — хрупкий как золотая нить и острый как скальпель. Мысли Егора были просты и невесомы. Вдруг он резво вскочил, сел. Схватив карандаш, принялся что-то лихо строчить на фанерной стенке, что была сразу за спинкой кровати.
Глаза твои — луга цветные…
Подразделение только построилось на ужин, когда дежурный вбежал в расположение, и вместо того, что доложить о готовности к следованию в столовую выпалил:
