Вся эта привычная, опостылевшая и тяготившая Егора суета, работа, и время, нежелательно затягивающееся вокруг этого места с его обманчивым спокойствием и хрустким миром, отсрачивали долгожданное время отдыха, наступление которого Егору хотелось больше всего, и задавало торопливость и невнимательность. Именно задавленное гнетом усталости, внимание Егора, не уловило условное упреждение: отсутствие людей на улице, зевак на балконах и в окнах многоэтажек. Не обратил внимания, что их невидно, и возможная причина тому, что они предупреждены и боятся, что они лежат сейчас в своих квартирах на полу, не выпускают из рук своих детей, не поднимают головы, в ожидании начала; они ждут расправы над солдатами за окном, за стеной… там, на дороге. А за дверью соседней комнаты, квартиры, коридора, лязгая затворами, и аккуратненько укладывая перед собой гранаты и магазины с патронами, прячут свои лица те, кто собирается в них стрелять, взрывать, убивать. Боевики. Партизаны. Соседские мальчишки… Так уже было не раз.
Егор взглянул на часы: 08:40.
— Не ссы… я пойду с тобой смотреть бутылку! — сказал Егор и подал сигнал Федорову. — Вперед!
Тот колебался, и все-таки обреченно шагнул к воронке, будто вели его по эшафоту на казнь. А палачем был Егор. Егор пошел позади, следом, отставая от сапера на пару шагов. В тишине собственного, вдруг возникшего, внутреннего беспокойства, Егор отчетливо услышал причитания возмущенного водителя трактора, выглядывающего на него из кабины и голдящих пассажирок автобуса. Рыже-огненная вспышка окатила пламенем и свернулась в клубок черного дыма, вырвавшись из земли на секунду раньше оглушительного грохота. Почерневшая, от блеска, грома, треска, гари и черного дыма, и почвы перед глазами картина, запечатлела летящее под телегу вдвое сложенное тело солдата; падающий, вырванный из земли фонарный столб; и выпавшего кубарем из кабины трактора водителя. Картина потеряла свой цвет и стала в глазах Егора полностью черной с ударом его тела о какую-то преграду…
Егор пришел в себя, лежа за аккуратно сложенными друг на друга, тремя, бетонными плитами перекрытия (Егор решил и сумел их посчитать), рядом с проезжей частью. Тело его не слушалось, лежало на животе, руки по швам, и рыгало под себя. Гнетуще гудела голова, гудело тело, бешено стучало тупое сердце, гул и звон, переходящий в тонкий писк и обратно, и булькающее шипение в ушах. Егор лежал в луже собственной блевотины, лицом от дороги, глазами к тротуару по которому прежде шел и на котором стоял дом из белого кирпича. Его окна были пусты. А ведь каждое утро, проходя мимо, Егор видел в одном из них сидящую пожилую женщину! Каждое утро! Теперь в этих окнах не было даже стекол. На стене образовалось пыльное белое облако, которое бросалось в Егора и его лицо кусочками и крупицами чего-то колючего и обжигающего.
Пытаясь моргать, сплевывая неприятные слюни, Егор распознал на стене стремительно появившиеся пулевые лунки, падающие на его лицо кирпичные сколы и дымящиеся, приятно пахнущие гильзы патронов. Все сразу стало ясно. Все вернулось на свои места, и мысли тоже: подрыв!
Егор постарался оглядеться. Оглядываясь, он заметил, что вокруг него — люди, они стреляли, что-то кричали, куда-то бежали, но были немы. Все звуки провалились Егору в желудок и доносились оттуда глухим утробным урчанием. Пока нарастающий и пропадающий рокот автоматной стрельбы не стал отчетливым и близким.
Егора скрутил очередной, но уже холостой рвотный позыв, после чего, оглянувшись, он заметил прапорщика Фофанова. Тот сидел за небольшим дровяником, и стрелял из автомата с примкнутым прикладом, стрелял одиночными, по-дартаньянски прицеливаясь в сторону дороги. Рядом с ним, на четвереньках, нервно взрагивая скомканным телом, снаряжал магазин патронами Стеклов. На груди Егора зашипели две радиостанции. Егор опредилил это по часто моглающему красному диоду, но звуки, голоса разобрать не мог. Небрежно сдернув их, Егор бросил их Стеклову, прося жестом выйти на связь. Но не докинул, они упали рядом, и Стеклов не увидел жестов Егора, сосредоточенно смотрел куда-то на дом. Егор собрал все силы и на четвереньках перемахнул за дровяник. Земля кружилась. Места за дровяником, для Егора, оказалось мало, и он, таким же обезьяним прыжком, вернулся обратно за плиты. Высунув пугливую голову, осмотрелся, и по-собачьи перебирая конечностями, перебрался за колесную электростанцию, стоящую на обочине, ту самую, что пятью минутами раньше прервала его беспечный полет. Находясь за ней, Егор увидел лежащее под прицепом трактора тело Федорова — окровавленное и, казалось, мертвое.
Ошалелый Егор вращал головой и глазами по сторонам. Два бронетранспортера стояли на дороге, как вкопанные, на расстоянии двадцать метров друг от друга. Извергая пламя, работал крупнокалиберный пулемет головного БТРа, срывая бетонные части балконов. Водитель, уронив крышку люка и высунув в образовавшуюся щель ствол автомата, тоже стрелял в сторону высотки.
