Изрубленный «шмайсер» отлетел в одну сторону. Сбитая каска — в другую. Решетку щедро окропило красным. Пачкаясь в горячей липкой крови, Бурцев дернул стальные прутья. Заперто! Как и следовало ожидать. Потряс. За-пер-то! Вот замок, вот замочная скважина и голыми руками эту преграду не одолеть. А ведь за ней, быть может, уже пытают Аделаидку!
Мысль эта приводила Бурцева в состояние, близкое к помешательству. Он зажмурился, пытаясь вызвать перед мысленным взорам образ Агделайды Краковской… Незримая связь между шлюссель-меншами установилась мгновенно. Бурцев будто стоял перед чисто вымытым стеклом. В шаге, в полшаге… И смотрел, не в силах ничего более предпринять. И видел…
Сейчас той непроглядной тьмы, как в прошлый раз, не было. А его Аделаидка… Беззащитная. Растерянная. Обозленная. Обнаженная. В цепях. В каменной нише. В пятне электрического света. Он чувствовал ее стыд, ужас, отчаяние и ненависть.
Рядом — ухмыляющийся тип в черной эсэсовской форме, в круглых очках. Эсэсовец тянет руку в белой перчатке к груди малопольской княжны, трогает своей лапой нежную упругую кожу со старым шрамиком под левым соском… У-у-у!
Он открыл глаза, чтобы скрыть от себя все это. Ибо это все было уже выше его сил. Рассудок стремительно сдавал позиции, и Бурцев действовал, повинуясь одним лишь эмоциям. Исступление, остервенение, безумие — и ничего больше!
Динсдольх обезглавленного эсэсовца — в замочную скважину. Вряд ли с такой убогой отмычкой выйдет что-то путное, но хотя бы попытаться… пр-р-ровернуть… Дзинь-к! Кончик кинжала обломился и остался в замке. Проклятье! Бурцев грохнул окольчуженным кулаком по решетке. Застрявший кусочек металла вывалился из скважины. Нет, так не пойдет, так — дохлый номер.
Он обернулся, поискал глазами. Кольтэлло брави больше не торчал из глазницы мертвого эсэсовцы. Сам Джеймс возился над трупом гауптштурмфюрера. Мародер хренов!
Под руку попался… Ага! А если так?
Бурцев поднял меч фон Хохенлоха. Всадил в щель между решеткой и косяком — там, где замок входит в пазы. Надавил… Клинок изогнулся дугой и… Хрясь!
Меч — напополам. Ладно… Бурцев потянулся к «шмайсеру». Расстрелять, на фиг, замок — и дело с концом! Даже если звукоизоляция местных застенков на такое не рассчитана — плевать! Плевать, если сбежится весь хронобункер!
— На вот, попробуй лучше этим, русич…
В протянутую руку легла связка ключей. Брави насмешливо кривил губы. Гауптштурмфюрер лежал на спине с вывернутыми карманами. Ну да, все гениальное — просто…
Бурцев схватил ключи с жадностью наркомана, дорвавшегося до долгожданной дозы. Связка дергалась, как живая. Выскользнула из латной рукавицы, упала. Бурцев ругнулся, поднял…
— Давай я? — предложил Джеймс.
— Пошел ты… — огрызнулся Бурцев.
Он звенел металлом о металл, судорожно подбирая ключ. Подошел третий. Самый большой.
Ключ повернулся трижды. Решетка сдвинулась в сторону.
Забыв об оружии, забыв о спутнике, забыв об «атоммине» и о хронобункере, обо всем на свете забыв, Бурцев бросился в коридор. Побежал, громыхая доспехами и шпорами. Уткнулся в дверь. Припал, прильнул. Не удержался — откинул щиток смотрового окошка.
Все было в точности, как ему привиделось минуту назад. Аделаидка — без одежды и, кажется, без сознания, беспомощной куклой обвисла на цепях в каменной нише. И эсэсовец… Бурцев видел сейчас лишь его спину. Эсэсовец бил пленницу.
По лицу.
Лицо Аделаидки было в крови.
Подонок!
Немец зажал девушке рот, навалился.
По-до-нок!
Бурцев снова возился с замком, снова звенел связкой в дрожащих руках.
Тяжелая дверь скрежетнула, открылась.
Немец по-прежнему стоял к нему спиной. Но стоял уже не возле Аделаиды, а у массивного стола черного дерева. На столе — пухлая папка со свастикой и лампа, освещающая пленницу.
Дочь Лешко Белого подняла голову. Посмотрела. Недоумение и мольба, и безысходная тоска были в том взгляде.
— Пшел вон! — не оборачиваясь, прорычал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
Принял за охранника?
Бурцев не сказал в ответ ни слова. Безумие и исступление вдруг ушли. Осталась только ненависть. И обжигающе-ледяная ярость.
— Я же просил меня не беспокоить, — раздраженно добавил Гиммлер.
Так и не соизволив обернуться.
Бурцев перешагнул через порог камеры…
Когда вошел Джеймс Банд, все было кончено. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер с разбитой головой лежал в углу. На стене темнело кровавое пятно. Бурцев, уже без шлема и латных рукавиц, освобождал рыдающую пленницу: ключи от браслетов-наручников и ножных кандалов, пристегнутых к цепям, тоже отыскались на связке гауптштурмфюрера.
— Отвернись, брави!
— Да не смотрю я…
Джеймс, действительно, смотрел сейчас не на обнаженную и зареванную дочь Лешко Белого. На распростертое тело рейхсфюрера он смотрел.
— Ты обещал, что я смогу поговорить с верховным магистром Хранителей Гроба, русич. Ты не сдержал своего слова.
— Извини. Не сложилось как-то.
Бурцев снял, наконец, с Аделаиды эсэсовские оковы. Набросил на княжну плащ с тевтонским крестом. Дрожа и всхлипывая, полячка прильнула к посеченной кольчуге мужа.
Джеймс обиженно сопел.
