Когда он, наконец, закончил, воцарилась тишина. Только море за спиной по-прежнему шумливо боролось со скалами. Да совсем-совсем близко всхрапывали кони. И топтались верблюды.
— Валлахи?[22] — недоверчиво поинтересовался кто-то из нападавших.
— Валлахи! — Хабибулла бесстрашно поднялся над камнем.
Стрелы в него не летели. Камни и убийственные шарики — тоже. И грозных воинственных кличей больше не звучало. Зато воздух содрогнулся от радостного вопля.
Елки-палки! Похоже, Хабибулла ибн… ибн… ибн… в этой буйной компании — свой человек.
Полный триумф! Причальный камень, до сих пор служивший им укрытием и имевший неплохие шансы стать надгробием, обратился в трибуну. Хабибулла стоял на валуне в позе кандидата, победившего, как минимум, на президентских выборах. Бородатое лицо со шрамом — воплощение харизмы, обе руки воздеты над толпой. И разрубленная эсэсовская рубашка с нацистским орлом на груди… Да уж, картинка!
Шумливые соплеменники обступили араба тесным кольцом. Хабибулла говорил со всеми сразу и с каждым в отдельности.
Освальд обнимал Ядвигу — целую, невредимую. Это было похоже на чудо: снарядик, сарацинской аркабаллисты, влетевший в рубку катера, шарахнул по «шмайсеру». В результате пистолет-пулемет превратился в бесполезную железяку, а державшая оружие кульмская красавица, отделалась легким испугом. Бывает…Бурцев молча чесал в затылке. Дружинники хлопали глазами, недоуменно озираясь вокруг. Ну, разве что Сыма Цзян не хлопал. Китаец кивал каждому встречному-поперечному и твердил без умолку:
— Саляма-алекума, саляма-алекума…
Странно, но арабы ему отвечали. Как положено — «Аллейкум ассалям».
С полсотни европейских рыцарей, незнамо как затесавшихся в сарацинскую рать, тоже, кажется, не совсем понимали сути происходящего и не спешили прятать клинки. Обстановка, впрочем, разрядилась, как только предводитель рыцарского отряда — давешний всадник в шлеме с забралом и «фатой»-намётом — разглядел в общей суматохе Жюля.
«Фата» дернулась, «невеста» бросила меч в ножны, направила коня к капитану Алисы Шампанской.
— Бонжур, Жюль! — глухо рокотнуло из-под шлема.
Морской волк удивленно поднял глаза.
— Бонжур, мсьё… мсьё…
«Невеста» откинула забрало, явив заросшую, мясистую и раскрасневшуюся физиономию. Лицо изжаривающегося заживо человека.
— О, сир! — Жюль почтительно склонил голову.
Тот, кого назвали Сиром, снял шлем, скинул кольчужный капюшон, сдернул шапочку-подшлемник. Копна черных волос торчала как иглы у встревоженного дикобраза. Щетина на щеках и подбородке напоминала зверька поменьше — ежа.
— Коман ва тю[23], Жюль?
— Трэ бьян[24], мерси. Э ву[25], сир?
— Комси — комса[26] — вздохнул рыцарь.
Бурцев прервал этот содержательного диалога, Подошел к поближе. Подтащил переводчика — Джеймса. Вклинился в разговор. Не очень вежливо, но очень поспешно.
— Жюль, вы знакомы?
— Сэ[27] мсьё Жан д'Ибелен — с подобострастием ответил капитан Алисы Шампанской. И принялся воодушевленно перечислять замысловатые титулы.
— Жан Первый Ибеленский, — коротко перевел Джеймс. — Сир Бейрута.
Надо же! Ибеленский! Повезло, блин, мужику! Хорошо, хоть, не с «Е» начинается фамильечко. А сир Бейрута — так это вообще песня! Стоп…
— Джеймс, спроси-ка нашего капитана, не тот ли это Жан, о котором упоминала Ее Величество королева Кипра?
Жюль энергично закивал. Тот!
— Коман вузапле-ву,[28] мсьё? — обратился к Бурцеву сир Бейрута г-н Ибеленский.
Джеймс перевел. Бурцев представился. Спросил на всякий случай:
— Шпрехен зи дойч?
С королевой этот номер прошел и… И здесь тоже!
— Я! Я! — отозвался Жан д’ Ибелен.
По-немецки он говорил. Однако «пошпрехать» вволю им так и не дали.
— Василий-Вацлав! Василий-Вацлав!
Хабибула? Герой дня? Он самый! А за ним — двое всадников. Впереди — степенный бородатый сарацин в летах. Араб гордо восседал на невысоком, тонконогом, белоснежном аргамаке. Дорогой прочный панцирь поскрипывал кожей и позвякивал металлом. Сабля — в ножнах, изукрашенных каменьями, у седла — щит, весь в арабской вязи. На голове — отделанный серебром и золотом шлем в форме приплюснутого купола. Из-под шлема смотрят умные настороженные глаза.
Чуть позади — молодой горячий воин на горячем скакуне вороной масти. Этот наездник глядел прямо и жестко. Легкая добротная кольчуга, надежный островерхий шлем, небольшой круглый щит с изображением льва, изогнутая сабля, а вместо лука — праща у седла. Простенький, без изысков, ремешок с утолщением посредке. Так вот, значит, кто кидался камешками…
Странно — на араба молодой всадник похож не был. Скорее уж на монгола, татарина или казаха. Сухая обветренная кожа, узкие глаза, выступающие скулы, маленькие усики. Судя по уверенной посадке и резким точным движениям, парень был рубакой хоть куда. Единственное, что портило джигита — махонькое, однако приметное бельмо на левом глазу.
— Салям алейкум! — приветствовали Бурцева.
Говорил старший. Голос у него был тихий, вкрадчивый.
— Алейкум ассалям! — отозвался Бурцев.
— Ахлан васайлан![29] — пожилой всадник величественным жестом обвел рукой скалы.
