А теперь Телемах вернулся, и Эос остается только гадать: если всем женихам предстоит пасть от его руки, что тогда станет со служанками? Обычно такие мысли посещают и Пенелопу, но нынче вечером… Эос не знает, как сегодня вести себя с царицей. Ей прекрасно известны все слабости Пенелопы; рабыня всегда замечает просчеты хозяйки. Но нынешний вечер… «О, этот вечер худший из всех», – думает Эос. Ведь ее царица начинает делать ошибки.
Стук в дверь. В комнату просачивается голос Автонои.
– Моя госпожа?
Автоноя редко зовет Пенелопу «моя госпожа», не говоря уж о «моей царице». Этот подчеркнуто уважительный тон – знак того, насколько она потрясена ее внезапным взрывом чувств.
Пенелопа вытирает последнюю слезинку с глаз, опускает вуаль на лицо, выдергивает свою руку из руки Эос, отворачивается от отражения в мутном зеркале.
– Заходи.
Автоноя не заходит, словно воздух комнаты, пропитанный солеными слезами, может и ее заразить чувствительностью. Вместо этого она шепчет, просунув в дверь голову:
– Там внизу с Эвмеем пришел какой-то бродяга, просящий кусок хлеба.
– Так накормите его.
– Женихам не нравится его присутствие.
Пенелопа со вздохом закатывает глаза, но в тот же момент выпрямляет спину и добавляет твердости в голос. Сердцем она чувствует, что не смогла стать хорошей матерью и за это, по ее мнению, заслуживает смерти. Но пусть даже ей не удалось проявить себя на материнском поприще, прочие особенности ее натуры цветут пышным цветом, даря ей силу. Она все еще царица, и более того – она по-прежнему гостеприимная хозяйка.
– А Медон с Эгиптием ничего не могут сделать? Я занята размышлениями о неизбежном, святотатственном убийстве моего сына и о том, насколько жестокий конец ждет после этого всех нас.
– Медон спит, а Эгиптия нигде не могут найти.
Очередной вздох, который тем не менее выдает, что Пенелопа рада ее словам. Заняться чем-то полезным намного, намного легче, чем тонуть в бездонном колодце стыда, горя и смятения, близость которого все еще заставляет сжиматься ее горло.
– Где Телемах?
– Внизу.
– Он пока не выкинул какой-нибудь глупости или грубости?
– Нет. Он невероятно спокоен. Даже вежлив. Сказал Меланте, что ему нравится ее прическа. Все встревожены.
– Я спущусь вниз прямо сейчас.
Среди богов четверо в той или иной мере проявляют интерес к острову Итаке.
Артемида, богиня охоты. Ее привлекли на Итаку свист стрел и щелканье тетивы в полуночном лесу. В роли добычи в тот раз выступали мужчины, а не кролики, и охотницы, накладывавшие стрелы на тетиву, таились во тьме, загоняя своих жертв, что пришлось по душе великой лучнице.
Афродита, богиня любви и желания. Ее взгляд был привлечен прибытием ее любимой игрушки, ее смертной питомицы, ее земного воплощения – Елены Спартанской, Елены Троянской. Почему же в итоге этот взгляд с Елены переместился на ее двоюродную сестру Пенелопу, мне, к стыду моему, до сих пор неизвестно. Я, мудрая во всем, никогда до конца не могла понять, что движет богиней любви. Иногда, размышляя над этим, я страдаю от того, насколько далека моя душа теперь от дружеского взаимопонимания, – но я не отступлю. Афина никогда не отступает.
Гера, царица богов. Она появилась на этом острове вслед за ее дорогой Клитемнестрой, она держала эту мстительную царицу за руку и вытирала хладный пот с ее чела, когда та пала от меча собственного сына. Гера тогда заявила, что она на Итаке, чтобы защитить матерей островов, и я без колебаний забыла о ней.
– Кому есть дело до матерей? – воскликнула я, ведь, само собой, никому нет. Поэты про них не поют, а если и упоминают, то как причину, как приложение к истории какого-нибудь героя.
В этом вопросе я, конечно, ошибалась.
Мудрость должна быть честна с собой, даже если иногда приходится обманывать прочих.
Ведь хоть их и не воспевают в песнях, именно матери, дочери и жены заставляют мир вращаться, а очаги – греть и светить.
– Падчерица, – фыркнула Гера как-то безлунной ночью, когда мы стояли на вершине Олимпа, глядя вниз, на мир, погруженный в сон. – Ты забыла, что ты женщина.
Обычно я не обращаю внимания на Геру, но в тот момент застыла словно громом пораженная.
– Я могу понять эту твою несгибаемую целомудренность, – продолжила она, машинально крутя бокал с амброзией, как будто в золотистом напитке появился невозможный осадок. – Ты занудная ханжа, но, по крайней мере, притворяясь, что ты такая же, как мужчины, ты можешь отбить некоторым из них охоту приставать к тебе. Не со всеми сработает, конечно: для некоторых это просто вызов, возможность разрушить что-то. Разрушить кого-то. Мой муж любит разрушение. Только это теперь и заставляет его почувствовать себя мужчиной.
Какой бы неприятной ни была эта мысль, я не могла не согласиться с данным Герой определением моего отца.
