Что еще? В тот момент, когда Телемах отшатывается от бродяги, чувствуя, как кровь стучит в висках и горит от гневных слов язык, я, кажется, ощущаю еще чье-то присутствие. Я замораживаю воздух, замедляю время до скорости улитки, пытаюсь поймать это ощущение… Нет, не ощущение.
–
Но его уже нет.
Мой брат может стать проблемой, и решать ее придется до того, как будет спета песня.
Затем в дверях возникает Пенелопа, и время снова начинает течь по законам смертных.
– И что, по-твоему, ты делаешь? – рычит она, когда Антиной собирается в очередной раз пнуть поверженного бродягу. Антиной едва не запутывается в собственных ногах. Он не станет подавлять свою злость из-за какой-то женщины, конечно; но его не особо вдохновляет возможность получить от нее выговор, особенно прилюдно. Он фыркает, надувается, но тут же съеживается и сникает. Ему хочется заявить ей, что его поступки ее не касаются; однако, вообще-то, пусть она и женщина, она еще и хозяйка этого дома, а потому – все это ее касается. Он возвращается на свое место. Телемах, бурля гневом, отступает в угол и оттуда принимается сверлить взглядом вздувшиеся вены на шеях пирующих. Эос и Мелитта помогают бродяге устроиться на табурете у очага. Он чуть пошатывается, поддерживаемый их руками, хотя что-то не так с его походкой. Мышцы на его плечах и предплечьях, закаленные греблей, еще не ослабли от голода и лишений. Он должен был бы раздавить служанок своим массивным телом. А он ступает легко, ведет себя необъяснимо – не как старик, но и не как воин, не как калека, но и не как здоровяк… Эос поджимает губы, но не произносит ни слова, пока Мелитта собирает бродяге угощение.
А затем рядом оказывается Пенелопа.
– Мои нижайшие извинения, добрый странник, за подобное обращение, – выпаливает она, не успев присмотреться к незваному гостю. – То, как тебя встретили в доме моего мужа, совершенно неприемлемо. Пожалуйста, здесь ты можешь поесть и отдохнуть, мои служанки проследят за этим…
И тут наконец она обращает на него свой взгляд, который до сих пор пронзал спины надувшегося Антиноя и его прихлебателей. И тогда слова замирают на ее губах. Она присматривается к оборванцу. Тот отводит от нее взгляд. Он бубнит, шлепая губами и едва шевеля языком:
– Благодарю, добрая госпожа, но это ни к чему. Совсем ни к чему. Ты и так уже была слишком добра.
Пенелопа смотрит на бродягу.
Потом через зал смотрит на сына.
Снова на бродягу.
Возможно, сейчас ей на пользу, что она пролила столько слез из-за Телемаха.
Возможно, ей повезло, что она успела увидеть, как сын изучает бронзу мечей, заметила в его глазах блеснувшую жажду убийства.
«Конечно, – понимает она. – Ну конечно!»
Вот почему он стал таким дерзким…
Вот откуда его смелость…
Ей бы следовало заговорить. Ее молчание затянулось, а значит, может привлечь ненужное внимание. Она открывает рот, но понятия не имеет, что сказать, и тут ее спасает появление Мелитты, которая вкладывает миску со свежим хлебом и холодной рыбой в сложенные руки бродяги. Кстати, о его руках: они все в разводах, с грязью под ногтями, со скрюченными пальцами, которые, кажется, уже никогда не разогнуть, неловкие, покрытые шрамами, огрубевшие от времени и морской соли. Но все же и тут, как во всем его облике, заметно несоответствие, некая нарочитая слабость, демонстративно выпячиваемое уродство. Эти руки внезапно привлекают внимание Пенелопы – легче рассматривать их, чем лицо, – и любопытство побуждает ее выдохнуть:
– Могу я узнать, путник, откуда ты?
– Я моряк с Крита, – отвечает бродяга, кривя набитый рыбой рот. – Мой корабль поглотило море, и выжил я один, с трудом добравшись до ваших берегов.
– Это… ужасно, – откликается Пенелопа, не вкладывая никакого смысла в произнесенное слово, не наделяя его положенными в таком случае чувствами. – Я не слышала ни об одном крушении у наших берегов – ты уверен, что больше никто не спасся?
– Прости мои стариковские глаза, – отвечает мужчина, по-прежнему не отрывая взгляда от своих грязных ног и потрепанной туники. – Если кто-то и выжил, я этого не заметил.
– О тебе позаботятся, – заявляет Пенелопа. – Тебе выделят теплое место для сна и чистую одежду.
– Я не могу…
– Чепуха. Ты на Итаке: гостеприимство – наш священный долг. Но, послушай, если это не в тягость, могу я задать тебе пару вопросов? Ты, наверное, плавал в дальние края и многое повидал…
– Да, госпожа, я побывал в разных местах, хоть я и простой матрос.
– А не случалось ли тебе в твоих странствиях слышать что-нибудь о моем муже, Одиссее? Я знаю, глупо спрашивать об этом, но имей снисхождение к чувствам жены. Я задаю это вопрос всякому, кто постучится в мою дверь.
