Это неприметная дверца, ведущая из женской половины в садик. В душистый полдень тут пчелы жужжат средь пурпурных цветков, а легкий утренний ветерок доносит запах меда. Ночью же этот тихий укромный уголок вдали от стены и окон, в гуще переплетенных ветвей и шелестящей листвы дает в свете потайного фонаря приют секретным собраниям, на которых за эти долгие годы было придумано немало схем и разработано множество планов.
Здесь торопливо шелестят по каменным плитам шаги, плащи тщательно прячут пригнувшиеся фигуры, полуночный ветер уносит прочь тихие шепотки. Я вглядываюсь в темноту, отвожу тени от укрытых капюшонами лиц женщин, собравшихся здесь. Я знаю каждую из них.
С кем-то мы уже встречались. Автоноя, Эос, служанки Пенелопы. Урания, с шапкой снежно-белых волос и браслетами из лазурита на морщинистых запястьях. Она служила еще прежней царице, Антиклее, матери Одиссея, пока Пенелопа не договорилась о ее освобождении. Урания доказала, что она полезнее свободной женщиной в миру, нежели рабыней во дворце, ведь ее многочисленные «родственники» постоянно и отовсюду доставляли новости на западные острова.
Кто еще? Анаит, жрица Артемиды, в храме которой собираются иногда те таинственные женщины, чьи меткие стрелы и резвые ноги и привлекли внимание богини к этим островам. От нее пахнет прелой листвой и древесным дымом, и она может освежевать кролика не глядя, а еще не понимает того, о чем люди молят богиню, но видит благословение Артемиды в каждом рассвете и закате так, словно небесная охотница приходится ей сестрой, смеющейся с ней вместе.
Приена, с короткими волосами цвета песка, вольно выбивающимися из-за ее маленьких округлых ушей, в плаще, едва прикрывающем арсенал мечей и кинжалов на поясе, бедрах, лодыжках и спине. Она должна бы поклоняться мне, эта воительница, но, увы, два качества Приены мешают ей стать любимицей богини Афины: во-первых, она не из Греции и все еще возносит молитвы богам могучей восточной реки и широких золотистых степей. Во-вторых, ее сердце переполнено страстью, яростью, любовью, страхом, надеждами и мечтами – и она не мудра. Иногда я завидую этому.
Приена возглавляет тех женщин, что собираются в храме Артемиды. Когда-то их было сорок, потом пятьдесят, а затем уже добрая сотня. Теперь их еще больше, со всех островов тайком стягиваются сюда вдовы и дочери, которым никогда не стать женами. Их подготовка отнимает у Приены кучу времени, но, к собственному удивлению, ее это вовсе не тяготит.
Это полуночный совет Пенелопы.
Само собой, есть совет, собирающийся при свете дня, – совет почтенных мудрецов, назначенных Одиссеем перед отплытием, тех самых, что все двадцать лет потрясали кулаками и на весь остров делали грозные, но весьма неопределенные заявления. Однако царице они приносят весьма небольшую пользу, и потому еще один совет, эта тайная сходка женщин, встречается там, где никто их не увидит.
Пенелопа на встречу является последней, в сопровождении Эос проскользнув во тьму уснувшего сада. Верная Урания прищуривается, пытаясь разглядеть царицу в сумраке, и спрашивает, едва та подходит ближе:
– Ты нашла Телемаха?
– Телемах, – отвечает Пенелопа, слегка запыхавшаяся после спешной пробежки по темноте, – наименее серьезная из наших проблем.
Слышится легкий шорох, шарканье грязной сандалии: ничего хорошего ждать не стоит, если уж Телемаха называют мелким неудобством, а не занозой в самом неподходящем месте, как обычно…
Пенелопа набирает полную грудь воздуха, медленно его выдыхает, на выдохе объявив:
– Мой муж вернулся.
Молчание расходится, как круги от брошенного камня на воде.
И наконец Урания выпаливает:
– Он – что?
– Мой муж, – повторяет Пенелопа больше для себя, чем для других, убеждаясь, что произнесенные ею слова – правда, – вернулся.
И снова Урания, которую можно считать подругой царицы настолько, насколько это вообще возможно, и которая по этой причине считает вправе высказываться вслух тогда, когда остальные могут лишь вопить про себя, восклицает:
– Одиссей?! Твой муж, Одиссей? Здесь? Ты уверена?
– У меня мелькали мысли, не лишилась ли я рассудка, не обезумела ли, – задумчиво признается Пенелопа, и ее аудитория полностью отражает обуревающее царицу недоумение. – Но затем он попросил, чтобы ему помогала Эвриклея, придумав, могу сказать, глупейший повод. Понятно, что из всех женщин дворца он смог бы довериться только своей старой кормилице, так что я послала ее к нему. Автоноя подслушивала у дверей, когда та зашла. Автоноя?
– Сначала слышалось лишь бормотание о том, что прислуживать бродяге недостойно ее… – вступает Автоноя. – А затем вскрик, звон упавшего таза и плеск воды. С этого момента Эвриклея изо всех сил старается стереть с лица ликующую улыбку, но ей это совершенно не удается.
Женщины, присутствующие на совете, переглядываются, пытаясь рассмотреть лица друг друга в сумраке. Наконец Анаит, жрица Артемиды, больше времени проводящая в тишине леса, чем в пугающем суетой городе, поднимает руку.
