– И это… доказательство? – спрашивает она. – То есть, если Одиссей вернулся, где же шествие воинов по улицам города под звон мечей и стук барабанов? Я думала, так это делается у царей.
– Ну, – со вздохом отвечает Пенелопа, – полагаю, он бы устроил шествие с воинами, мечами и барабанами, а еще, возможно, и с горой золота, если бы все это у него было. А потому приходится признать, что вернулся он один и в лохмотьях, так как все его воины погибли и за душой у него ни гроша.
Снова молчание. Мало кто из этих женщин был знаком с теми, кто уплыл с царем в Трою. Эос с Автоноей были всего лишь девчонками, розовощекими и полными юного веселья, когда Одиссей отбыл, увозя с собой цвет мужей Итаки. Приена, возможно, и встречала кого-то из воинов западных островов – но в качестве врагов на острие ее копья, безликих воинов, которых кромсала в запале боя, в отчаянной горячке сражения, где каждая секунда кажется вечностью, а вечность пролетает в мгновение ока. Анаит всегда считала общество мужчин еще более смущающим, нежели общество женщин, и потому остается лишь Урания, которая, прикрыв глаза, вспоминает тех воинов, которых видела уплывающими с Одиссеем. Она не оплакивает их, не скорбит по ним – у нее было двадцать лет на то, чтобы смириться с их отсутствием. По тем, кто был ей дорог, она отгоревала много лун назад; а остальных считала убитыми или утонувшими задолго до настоящего момента. На самом деле, намного больше ее удивило бы появление Одиссея с толпой воинов за спиной, живых и возвещающих о своей великой победе, нежели нынешнее подтверждение их гибели. Но все же… Все же она считает важным вознести молитву за мужей Итаки, как бы они ни погибли, где бы ни блуждали их души.
Анаит не стесняется задавать вопросы, не обращает внимания на то, что сразу же не догадаться обо всем – значит признать собственное невежество и не иметь возможности гордиться своими выводами, пусть даже неверными.
– Но если у Одиссея нет войска, а сам он притворяется бродягой… Что все это значит?
– Значит, он что-то замышляет, – рявкает Приена, скрестив иссеченные шрамами руки на груди. – Обычное дело для Одиссея.
Приена, когда-то ездившая на одной колеснице с Пентесилеей, царицей-воительницей, которой следовало бы стать моей последовательницей, но никогда не поклонявшейся ни одному божеству, терпеть не может Одиссея. Она знала об этом задолго до того, как поступила на службу к его жене, ведь Одиссей был греком, а значит, врагом. Уверенность в том, что он мертв, стала одним из доводов в пользу заключения договора с Пенелопой, в результате которого она стала тайным главнокомандующим царицы.
– Порой и греки платят за убийство греков, – заявила она в ночь заключения этого договора.
– Могу заметить, – ответила тогда Пенелопа, – что именно это я и предлагаю.
С тех пор в их договор были внесены некоторые изменения, но даже так вероятность того, что Одиссей жив, не говоря уже о его появлении на этих берегах, рождала внутри Приены неясные внутренние противоречия, а она предпочитала, чтобы все противоречия разрешались понятно и просто – в кровавой схватке.
Пенелопа видит это, понимает это и обращает прямой взгляд на Приену.
– Ты права, конечно, – произносит она. – И мой сын определенно часть этого замысла. Они начнут убивать женихов.
И снова Приена не знает, что на это ответить. Она, само собой, всегда за то, чтобы убить всех женихов – сама давно уже предлагала, – но это было до того, как царь-тиран пришел претендовать на все сливки. И теперь она застывает, насупив брови и не произнося ни слова.
– Когда ты говоришь «они», – бормочет Урания, – ты имеешь в виду только Одиссея и Телемаха? Двух человек?
Пенелопа качает головой:
– Одиссей появился во дворце в сопровождении Эвмея, а Телемах привез с собой дюжину воинов, которые, как я полагаю, ему преданы. Эвмею, наверное, удастся собрать еще четыре или пять копий… так что, вероятно, будет пятнадцать, двадцать человек.
– И все равно это двадцать против сотни, – отмечает Урания. – При всем уважении к воинской силе твоего мужа, сомневаюсь, чтобы все это кончилось добром.
