Песнь Итаки полностью

В главном зале бродяга наблюдает за вечерним пиром.

Антиной:

– Я слышал, фиакийский корабль заметили у берегов Фенеры вчера, и где же он теперь? Проклятые фиакийцы…

Эвримах:

– Когда я стану царем, фиакийцы будут знать свое место, вот увидите, я… – Икнув, он допивает остатки крепкого вина из кубка. – Мелитта! Вина! Еще вина!

Амфином:

– Телемах выглядит… по-другому. Он изменился.

– Ну конечно, он изменился! Он же побывал в путешествии, правда? Отправился побеседовать с Нестором и Менелаем, подольститься, как умеют в его семейке. Нужно было прикончить его до того, как он вернулся на Итаку, нужно было перехватить его в море, а теперь… теперь у нас всех проблемы.

– Мелитта… где вино?!

А на задворках дворца Одиссея свинопас Эвмей роет яму на безымянном клочке земли для старого пса царя, Арго. Древнее животное дожило до того момента, когда смогло уткнуться носом в руку друга, а затем испустило дух. Так должны спеть об этом поэты. Очень важно, чтобы их истории были пронизаны темами верности, долга, раскрывали дикость испорченных людей в сравнении с чистыми чувствами добрых, достойных созданий земли. В этом тоже есть своя сила, а я настолько отчаянно жажду ее, что готова, раз уж на то пошло, смириться с парой куплетов о псе, если они послужат моей цели.

Кенамон восклицает:

– Телемах! Телемах, мой дорогой друг! Как ты? Где ты был? Расскажи мне все, расскажи мне…

Телемах обрывает его.

– Я отсутствовал по государственным делам! – рявкает он. – Тебе не понять… – А затем, увидев, как Кенамон темнеет лицом от предательства или даже от печали, услышав такие слова от мальчика, которого он учил владению копьем и мечом, Телемах запинается. Понижает тон. – Я удивлен, что ты все еще здесь, египтянин. Думал, ты давно уже уплыл домой.

Кенамон открывает было рот, чтобы выпалить – он даже сам не знает что, возможно простое «Телемах?», как просьбу объяснить, как восклицание, подразумевающее: мой мальчик, мой дражайший друг, что с тобой случилось?

На мгновение кажется, что Телемах все же ответит. Что-то вроде: рад тебя видеть, хорошо, что ты в порядке, есть кое-что, что тебе следует знать, что я могу рассказать…

Но я встаю рядом с ним, чуть поворачиваю его подбородок, чтобы он увидел бродягу у очага, и эта картина заставляет его сжать губы. Покачать головой. Отвернуться, не добавив больше ни слова.

– Мудро, – шепчу я мальчишке, а в сердце Кенамона ширятся трещины, возникшие за годы странствий вдали от дома. – Ты принял мудрое решение.

Сидящий у огня оборванец наблюдает за женихами, наблюдает за служанками.

Мелитта смеется над попытками Эвримаха ущипнуть ее за зад, легко уворачиваясь от его рук. Ее с ним связывают долгие, непростые отношения «ты мне, я тебе», которые едва ли ему понятны, пусть даже он и наслаждается подчас их результатом. По ночам, когда язык развязан вином, он, бывает, падает в ее объятия и смеется, и плачет, и жалуется на всеобщую несправедливость, а она гладит его по голове и приговаривает «тише, тише, красавчик», прежде чем снова исчезнуть в водовороте дворцовых хлопот, и вида не подавая, что между ними хоть что-то есть.

Феба устраивается на коленях у Нисаса, мальчишки-жениха, понимающего, что царем ему не стать, и, ущипнув его за щеку, заявляет: «Ты такой забавный, тебе кто-нибудь говорил, что ты забавный?» – а затем со смехом сбегает, прежде чем он успевает схватить ее за талию.

Автоноя стоит в дверях кухни и шепчет, скривив губы:

– Всегда хочешь большего, да, Антиной?

Меланта отпускает шуточку по поводу длины жениховского меча; Эвринома тщетно пытается скрыть улыбку, ведь подобное ее веселить не должно…

Бродяга наблюдает за женихами.

Бродяга наблюдает за служанками.

Тут появляется мрачная Эвриклея и ворчит, брызжа недовольством:

– Меня послали помочь тебе, странник.

Шея Эвриклеи уже почти горизонтальна полу, и потому, как бы она ни старалась поднять голову, глаза ее постоянно смотрят вниз. Череп, туго обтянутый по-старушечьи пятнистой кожей, прикрыт всего парой клочков волос, но вот руки, которыми она треплет кудри какого-нибудь малолетнего шалуна, поразительно теплые, мягкие и красивые, замечательные как своим изяществом, так и рассказанной ими историей целой жизни. И они, увы, единственная приятная черта этой женщины.

Она считает пренебрежением то, что ее – ее! – старейшую и мудрейшую, а некогда и любимейшую из всех служанок этого дома – отправили прислуживать какому-то бродяге. Какому-то потрепанному оборванцу, какому-то грязному, перепачканному навозом попрошайке у их дверей. Вот и еще одно доказательство, хоть Эвриклее оно и ни к чему, что ее ненавидят высокомерные служанки Пенелопы, что заносчивая Эос и злобная Автоноя издеваются над ней. Но она им всем покажет! Она выполнит свои обязанности как положено, потому что знает, что значит служить. И потому она уводит бродягу прочь от очага, в комнату, где приготовлен таз с водой, и говорит:

– Пожалуйста, странник, садись. Я омою твои ноги…

Дверь за ними закрывается, и пусть она ненадолго останется закрытой.

Открывается другая дверь.