Телемах не спит вовсе и подскакивает с кровати с первыми лучами солнца. Принимается карабкаться по утесам, бродить по берегу моря, вытаскивая, возвращая в ножны и снова вытаскивая меч вдали от людских глаз, смеясь и давясь собственным смехом, отчего тот больше похож на всхлип – которого, само собой, не может быть: ведь он теперь мужчина и со слезами покончено. Метаться с места на место в той же тревоге и беспокойстве, что заставляют сейчас трепетать его сердце. Вскоре он опомнится, возьмет себя в руки, проберется на ферму Эвмея – «на ферму своего отца», поправляет он себя; ту самую, которую свинопасу доверил беречь отец, – и там встретится с кучкой вчерашних юнцов и пожилых слуг, которым, по мнению Телемаха, можно доверить предстоящее дело. Но поэты не станут упоминать столь жалких соратников, облаченных в помятые панцири и вооруженных старыми, затупившимися клинками. Чем меньше людей будет способствовать возвращению Одиссея, тем больше в нем будет доблести – и тем более заметную роль в нем сыграю я, чтобы затем использовать всю эту историю для своих нужд, сколь бы досадными они ни были.
Поутру Эос расчесывает Пенелопе волосы. Лучи рассветного солнца отражаются от морских волн, плещущих далеко внизу, под окнами ее спальни, играют с тенями на потолке, пока день набирает силу, скользят по едва смятой постели, предназначенной для двоих, но вот уже двадцать лет принимающей в свои объятия лишь одну. Эос не слишком хорошо управляется с волосами. Ей известны два-три способа уложить их, и этому она научилась у Урании, которую, в свою очередь, научила Эвриклея, искренне полагавшая, что две-три прически за жизнь более чем достаточно для любой женщины, отличающейся скромностью. Эос в идеале освоила эти устаревшие, давно вышедшие из моды укладки, но даже не пытается попробовать что-то новое, ведь эта затея теряет всякий смысл, если нужно лишь убрать волосы так, чтобы они не лезли в глаза, когда их обладательница мерит остров шагами, проверяя стада коз, или отправляется на Кефалонию инспектировать очередную оливковую рощу.
Однако кому-то ведь нужно заниматься волосами царицы, и должность эта очень почетна, а еще более – доверительна, ведь пока руки перебирают волосы, пока пальцы задевают то ухо, то длинную, тронутую загаром шею, можно начать разговор о самых тайных и серьезных вещах, обсудить самые непростые вопросы. И вот в последнем-то Эос очень хороша – в том, как она размеренно проводит гребнем, выслушивая рассуждения Пенелопы, в том, как задумчиво молчит, подбирая ответ, в том, как прямо она говорит об опасностях, убийствах и предательстве, в то же время мягко убирая выбившийся из прически локон. Эос не питает особого интереса к волосам. Но ей нравится этот утренний ритуал, когда они с царицей Итаки без посторонних могут обсудить, как разрешить очередной кризис, накормить жадных мужчин, устранить возникшую угрозу под шорох черепахового гребня.
Никто не касался волос самой Эос с тех пор, как она была ребенком, которого еще не успели продать в рабство. Иногда она тайком берет гребень Пенелопы, чтобы расчесать собственные спутанные локоны, но понимает, что ощущение совсем не то. Как-то раз она хотела попросить Автоною или даже Мелитту расчесать ей волосы, но не хватило духа. Ни госпожа, ни ее служанка стараются не допускать проявлений слабости, разве что друг перед другом, а что можно считать большей слабостью, чем жажда человеческого тепла, ободряющего касания, отклика, так нужного каждому? Что может быть опаснее, чем признание, что ты не создание из камня с куском железа вместо сердца, непогрешимое и вечно мудрое, а всего лишь человек из крови и плоти и сердце твое может разбиться, душа знает, что такое любовь и предательство, разум ищет поддержки и участия, а тело не желает быть всего лишь орудием, жестким и несгибаемым?
«Ничего», – считает Эос, расчесывая волосы госпожи.
«Ничего», – соглашается Пенелопа, разглядывая свое искаженное отражение в мутном зеркале.
«Ничего!» – кричу я звездам и солнцу, бесконечной ночи и жестокому зарождающемуся дню. Нет
Как жестоко – при всей мудрости не иметь сил справиться с подобными желаниями…
Женихи все еще храпят, доверху набив животы мясом и вином, когда совет – полуденный совет, совет мужчин – собирается. Это старейшины, назначенные Одиссеем по причине почтенного возраста, который даже двадцать лет назад не позволял им плыть в Трою, или в силу такого характера, что Одиссей посчитал лучшим оставить их дома, чтобы не портить боевой дух его воинов на пути через зловеще-красное море.
Эгиптий, похожий на скрюченное дерево, с желтыми пятнами на шишковатой голове:
