Недостойно сыновей знатных людей унижать себя погоней за царским венцом – и даже хуже того, за царским венцом, вручить который должна всего лишь женщина. И все же Итаке нужен царь, и какими отцами были бы Эвпейт с Полибием, не мечтай они увидеть сей венец на головах собственных отпрысков? Такое вот странное проявление честолюбия, жестокий выверт благородства: чтобы стать величайшими среди мужей, их сыновья сначала должны превратиться в жалких дамских угодников. Ни один мужчина не сможет принять подобное. Не сумев принять это, отцы Антиноя и Эвримаха оказались неспособны принять и многое другое – ни сердцем, ни разумом.
Увы, недостаток ума эти люди с легкостью компенсируют избытком власти – в их владении житницы, в их владении корабли. Не сказать чтобы они особо разбирались в зерне или мореплавании, но у обоих есть кое-что, помогающее удержаться на своих позициях: абсолютная убежденность в собственной значимости и готовность уничтожить любого, кто стоит у них на пути. Подобное не редкость среди великих.
Я сжимаю зубы при их появлении, подавляя вспыхнувшее недовольство.
– Итак, – выдает Полибий, – Одиссей все-таки мертв.
– Мы не знаем, что… – начинает было Пейсенор.
– Конечно же мертв, – обрывает его старик. – Он не вернулся домой с Телемахом, значит, Телемах его не нашел, значит, он мертв. Даже если остальные еще этого не поняли, вскоре дойдет и до них. Все кончено.
Эвпейт, пусть и ненавидит хоть в чем-нибудь соглашаться с соперником на звание лучшего отца, на этот раз, скрестив руки на груди, едва заметно кивает в знак признания неоспоримости рассуждений Полибия. Их сыновей с ними нет. Они все еще в постелях, отсыпаются после ночных возлияний. Мнения этих юнцов, метящих в цари, не имеют веса в делах государственной важности.
– Но тела по-прежнему нет… – вставляет Эгиптий.
– И что? – огрызается Эвпейт. – Нет тел ни одного из тех, кого Одиссей потащил с собой в Трою. Ни один из наших сыновей не был погребен, но мы знаем, что они мертвы. Мы скорбели долгие годы. Ну и что, что нет тела Одиссея? Телемах отправился на поиски отца и вернулся без него, а значит, теперь все ясно. Пора заканчивать с этими женскими глупостями и выбрать наконец-то царя! Итаке нужен правитель, без сильного вождя здесь разразится война. Вам это известно.
Он подбородком указывает на Пенелопу, сидящую в углу, но не удостаивает ее даже беглым взглядом.
– Все это так внезапно…
– Двадцать лет!
От рыка Эвпейта морщится даже Полибий. Чувствует ли Полибий жар в голосе Эвпейта, слышит ли тоску по сыновьям, сгинувшим в море, ярость, отчаяние, боль разбитого сердца того, кто понимает, что ему никогда уже не увидеть внуков? Пусть так… Но нет, он не может позволить себе заметить даже каплю человечности в нынешнем сопернике, бывшем некогда другом. Ведь тогда ему придется слишком уж о многом спросить самого себя…
– Двадцать лет, – повторяет Эвпейт чуть тише, и его коренастое тело содрогается, будто только под его ногами трясется земля. – Итаке нужен царь.
Пенелопа откашливается. Это тихий, вежливый звук, и, начиная говорить, слова свои она обращает к потолку, словно лишь бегущие по нему трещинки сейчас имеют значение и требуют ее немедленного, самого пристального внимания.
– Эти достойные мужи правы.
Челюсть Медона падает на грудь. Пальцы Эгиптия впиваются в край стола, Пейсенор на мгновение чувствует потерянную руку, которой некогда сжимал щит. Никто из присутствующих в этой комнате не ожидал услышать подобные слова от жены Одиссея. Они все разрушат.
– Они правы, – повторяет царица, перекатывая эти слова во рту, словно пробуя на вкус, ощущая их вес. – Мой сын вернулся, и он не привез с собой отца. Следовательно, мой муж либо мертв, либо вне досягаемости простых смертных, а мой сын не смог собрать войско, достаточное, чтобы держать в узде эти острова в отсутствие отца, значит, он недостаточно силен, чтобы занять трон. А потому мне нужно принять решение как можно скорее, чтобы предотвратить – как вы говорите – неизбежное кровопролитие, и выйти замуж.
– Пенелопа… – начинает было Медон тихим, предостерегающим голосом, но его тут же обрывает Эгиптий:
– Это важное решение – слишком сложное, прошу прощения за прямоту, для женского ума.
– Только Антиной достаточно силен, чтобы сохранить царство, – рявкает Эвпейт.
– Антиноя ненавидят все западные острова, – возражает Полибий. – Если вы на самом деле хотите избежать войны, единственный возможный выбор – Эвримах.
– Совет примет решение, – предпринимает очередную неубедительную попытку Эгиптий.
– Нет.
Пенелопа поднимается, произнося это, и слово звенит первым ударом тарана в стены крепости. Мужчины вздрагивают, ведь им никогда раньше не приходилось слышать возражения, так прямо, так твердо произнесенного женскими губами.
– Э-э-э, но… – слабый, неуверенный возглас Эгиптия.
