– Ну и где Телемах? Почему его здесь нет? Почему он не рассказывает, что удалось узнать об отце? Он что, не понимает, что все только об этом и говорят? Говорят, что Одиссей наверняка мертв, иначе Телемах точно вернулся бы с ним – неужели, он не понимает, насколько опасна такая ситуация?
Эгиптий не склонен к излишнему проявлению эмоций; но, как и прочие мужи в этом совете, за последние десять лет он чем дальше, тем чаще задумывался, что источник его авторитета – власть царя, который может быть уже мертв; а если не станет Одиссея – исчезнет и то подобие значимости, которым располагал Эгиптий.
– Он разговаривал с некоторыми выжившими из милиции, – бормочет Пейсенор, однорукий ветеран множества давних набегов, совершенных еще до того, как Агамемнон сказал царям Греции, что грабить друг друга больше нельзя, но можно обратить внимание на другие, далекие земли. – Сдается мне, его отец мертв, раз Телемах пытается собрать людей.
Эгиптий бледнеет, что само по себе примечательно, ведь белокожий старик изо всех сил старается избегать солнца.
– Неужели битва? На нашем острове? Против женихов?
– Мальчишка не может быть так глуп, правда? – Последний из советников, Медон, с теплым, как солнце, лицом над круглым, словно полная луна, животом и торчащими на макушке редкими прядями, похожими на зимний папоротник, кидает взгляд в тот угол, где сидит последний, самый молчаливый участник этого совета. Пенелопа редко говорит что-то на заседаниях – это неподходящее место, – но всегда их посещает, чтобы продемонстрировать старание, показать, что она, как верная жена своего отсутствующего супруга, глубоко озабочена теми проблемами, что он решал бы, будь он здесь. От нее самой не ждут каких-нибудь идей или мнений, ее присутствие всего лишь дань приличию. Автоноя сидит неподалеку от нее, положив на колени лиру, на которой сегодня, против обыкновения, она не играет. Брови Автонои нахмурены, взгляд устремлен вдаль. И Пенелопа – ее мысли тоже витают далеко отсюда. Но замечает это лишь Медон; лишь его это волнует.
– Мы должны найти Телемаха, – ворчит Пейсенор, тоже почувствовав, что на эти стены надвигается некая гибельная тень. – Потребовать, чтобы он рассказал все, что ему известно. Может быть, его дед…
Речь старого солдата прерывает топот ног, шуршание плащей, возмущенный женский крик: «Туда нельзя, стойте, подождите!..» – но, увы, этого явно недостаточно. Дверь в комнату совета широко открывается. Возможно, ее собирались распахнуть наотмашь, чтобы ворваться в небольшую комнатку с круглым столом, инкрустированным сияющим перламутром, с устрашающим криком, вроде «ага, попались!». Но дверь, как и множество других во дворце, тяжела и перекошена, да еще и застревает в проеме, поскольку сам дворец за долгие годы успел осесть и отчасти деформироваться, так что драматичность момента несколько портит ее неспешное скрежетание по полу, похожее на скрип челюсти мертвеца.
Пейсенор в гневе срывается с места и еще до того, как становится ясно, кто за дверями, рычит:
– Как вы посмели, как посмели прервать…
Проглотить незаконченное и, к слову, довольно слабое возражение его заставляет появление двух мужчин, вошедших в комнату в сопровождении рабов. Оба стары, глаза их успели помутнеть, а спины согнуться под грузом прожитых лет. Когда-то они были друзьями, даже союзниками, преданными слугами Одиссея и его рода, мужьями, ценившими своих жен, и отцами, вслух мечтавшими о том, какими вырастут их внуки. Но те дни давно миновали. Эвпейт, отец Антиноя, теперь ниже своего темноволосого сына, но это лишь заставляет его громче кричать, жестче насмехаться, сильнее бить. Он не может допустить, чтобы сын осознал, как стыдиться он не только того, каким вырос его мальчик, но и того, что он его таким вырастил. Он не может допустить, чтобы сын узнал, что иногда отцу хочется кинуться к ногам Антиноя и с рыданиями умолять: «Прости меня, прости, прости, мой дорогой мальчик, я не знал, что делать, когда твои братья не вернулись из Трои, я люблю тебя, хоть и говорю постоянно лишь о них, прости меня». Такой поступок сломил бы дух Эвпейта, и потому он никогда этого не сделает – не сможет – и умрет, не покаявшись, и никто не станет скорбеть о нем.
Полибий, отец Эвримаха, высок и худ и похож на весло, так же как и его сын. Золотые локоны на его голове давно превратились в седую гриву, и зубов у него недостает, что он пытается скрыть, едва шевеля губами при разговоре и крайне редко улыбаясь. Он любил свою жену больше, чем был способен выразить, и, когда она умерла, вместе с ней умерла та часть его, которой он не знал названия, а теперь едва ли помнит. Он не знал, как быть отцом без жены. Заглядывая в свое сердце, он с удивлением понимает, что все еще горюет, хоть уже почти не может вспомнить лицо любимой женщины: лишь боль от ее ухода.
