Песнь Итаки полностью

Ему хочется взять ее прямо сейчас и застонать – Цирцея, Калипсо, Цирцея, Калипсо, – выплеснуть его унижение, его ярость, его одиночество и отчаяние на нее. Может быть, тогда он почувствует себя дома. Может быть, тогда глаза мертвых моряков, ослушавшихся его, распухшие языки утопленников, пренебрегших его советом, – нет, хуже, мертвецов, которых он не смог убедить, – может быть, они перестанут всплывать в его мыслях из чудовищного водоворота. Может быть, тогда, наконец, его назовут царем. Хозяином в доме своем.

Он, конечно, мог бы так поступить, и никто бы не посмел жаловаться.

В первый раз разделив ложе с Цирцеей, он уверял себя, что так скрепляет их договор: подтверждает сделку слиянием тел.

Хоть и понимал, что это полная чушь. Он просто хотел ее, а она – его, и у каждого из них были свои представления о том, кто они такие и что для них важно, отчего оправдания казались необходимыми.

В первый раз разделив ложе с Калипсо, упивающейся ощущениями, поглощенной актом, тонущей в экстазе… Он никогда не испытывал ничего подобного. Его отец всегда ясно давал понять, что, пусть и полезно позаботиться о том, чтобы женщине не слишком тяжело давалось соитие и тем самым она оставалась милой и приятной в быту, но по большому счету та должна понимать, что она лишь сосуд для мужской силы и своими действиями помогает супругу сохранять добрый нрав. Вот чем являлся секс: общей тактикой по поддержанию мира и согласия путем приятного и регулярного высвобождения мужской силы.

Однако Калипсо – о, Калипсо лишь рассмеялась, когда он попытался показать ей, каким должен быть секс! Он снова и снова старался самоутвердиться, доказать, что он мужчина. Возможно, говорил он себе, тут все дело в ее чуждой, нечеловеческой природе. В отпечатке божественной силы, в присущей нимфам непознаваемости. Даже после этого случая она не стала проявлять меньше интереса к сексу. Напротив, на следующий же день она с обычным энтузиазмом взялась за дело. Используя его для собственного удовольствия.

Тогда Одиссей задумался: не скажут ли однажды поэты, что он сам в некотором роде не без греха?

Не скажут ли они, что он, дарящий наслаждение женщинам, не настоящий мужчина?

(Не скажут. По крайней мере – пока. Пока мир не изменится.)

И вот он смотрит на свою жену и понимает, что, будь он Менелаем, будь он Агамемноном, он прижал бы ее за шею к полу и выбил бы из нее всю дерзость. Она бы пережила. Если Елена смогла это пережить, думает он, то и Пенелопа должна.

«Хозяин в доме своем».

Он смотрит на свою жену. На свою странную, незнакомую, старую жену.

И внезапно понимает: именно этого она и ждет от него.

Она видит, какие мысли переполняют его, и просто ждет. Более того: она хочет, чтобы он понял, что, когда сделает это, если он это сделает, ее согласия на то не будет. Она хочет, чтобы он полностью осознал, во что превратился.

«Хозяин в доме моем».

Я кладу руку ему на плечо и шепчу:

– Телемах.

И он наконец понимает: его сын тоже ожидает от него именно этого. Потому-то Телемаха нет сейчас в этой комнате, потому-то он не явился на семейную трапезу. Эта мысль рождает внутри внезапную тошноту, волну страха, ярости, ужаса. Во рту становится сухо, желудок протестующе сжимается. Но не от мысли о том, чего от него ждут, что он мог бы с ней сделать, – вовсе нет.

Скорее, от понимания, что именно так поступил бы обычный человек.

Он отводит взгляд. Я сжимаю плечо чуть крепче.

– А ты же не обычный, правда?

Одиссей поднимает голову.

Смотрит на Пенелопу.

– Довольно, – шепчу я. – Этого довольно.

– Довольно, – вторит он. Слово это едва слышно, и Пенелопа лишь морщится от звука. Он делает еще одну попытку. – Довольно.

Троя горит, бушуют моря, его люди тонут снова, и снова, и снова, из глаза Циклопа брызжет черная жижа, Сцилла заглатывает его соседа целиком, сирены поют на своем жутком острове, а он держится, держится, держится и…

Одиссей закрывает глаза.

Отталкивает тарелку.

Встает.

Говорит:

– Я посплю сегодня на улице. Не буду тревожить тебя долее, моя госпожа.

Пенелопа сидит не шелохнувшись и даже не дышит, пока Одиссей уходит прочь.

В этот момент я люблю его не меньше, чем в тот миг, когда впервые коснулась его хитрого, изворотливого ума. Но любовь – опасная, безрассудная вещь, которая мне не нужна.

А потому – долой.

Пришло время поговорить с богиней охоты; у нее свой интерес к этим островам.

Артемиду я застаю за свежеванием оленя на ступенях ее храма. Служанки кучкой сбились внутри, подальше от посторонних глаз, и забылись благословенным сном, посланным им самой богиней лесов. Олень был убит руками смертных, и тушу должны были освежевать и разделать жрицы – но Артемиде плохо удается сидеть без дела, если, конечно, речь не об охоте, где она может оставаться неподвижной целыми днями, и потому она, взяв нож и чашу для крови, теперь легко, даже не задумываясь, нарезает тушу животного идеальными кусками.