Луна прячется к тому времени, как я появляюсь, но ни ей, ни мне не нужен обычный свет для того, чтобы видеть друг друга. Божественное сияние каждой из нас само по себе освещает ночь, тянется к другому под звездным небом.
Я приближаюсь со всем уважением к ее священной земле, не взяв с собой оружия и не надев шлем. Укрывшись гривой волос цвета осенней листвы, зарывшись голыми пальцами ног в мягкую землю, она едва отрывается от своего занятия, когда я подхожу поближе.
– Итак, – говорит она. – Значит, он вернулся.
– Да. Он вернулся.
– И до сих пор не… возлег с женой. Полагаю, за одно это его можно считать героем. – Кожа отделяется от плоти с сухим, мягким треском, когда она обводит ножом свисающее копыто. – Полагаю, теперь, когда Одиссей вернулся, ты чаще будешь бывать в этих местах, – добавляет она, – чтобы приглядывать за своим любимым смертным и так далее.
– Нужно выполнить работу, – отвечаю я. – Нужно рассказать истории.
Артемида фыркает, и звук этот, отвратительно влажный, исполнен презрения.
– Истории, – ворчит она. – Истории о том, как твой Одиссей спас этот остров, хотя его вовсе не требовалось спасать, потому что он был под защитой женщин? Мы спасали себя сами, когда бегали по лесам и вырезали мужчин, осмелившихся угрожать нам. А теперь ты хочешь, чтобы нас спасли ради твоих… твоих возвышенных легенд.
– Меньше жизней обрывается из-за возвышенных легенд.
– Если это правда, зачем весь этот шум вокруг Трои?
Я чуть склоняю голову – неожиданно, но охотница в чем-то права.
– Хорошо, сила легенд действует в обе стороны. В любом случае хорошая легенда живет дольше, чем тетива лука. Тебя это беспокоит?
Снова треск плоти, скольжение ножа по коже – и вот она вытирает капельку крови со своего бедра.
– Нет. Ты, как и все остальные, можешь играть в сотворение мира, если есть желание. Нынешние герои, будущие герои, новые мужчины, старые мужчины, великие мужчины, мертвые мужчины. Неважно. Когда придет зима и опустится тьма, все вы станете одним. За какие бы истории ни умирали смертные, лес примет их кости. И в этом суть. И лишь это имеет значение.
– Возможно, ты права, – отступаю я. – Даже богам не победить бег времени. Но если все, что у нас есть в этом мире, – это наша жизнь, тогда, я считаю, нужно прожить ее достойно. Прожить ее мудро. Что еще остается земным созданиям?
Она не прекращает своей работы, даже не замедляет движений, произнося:
– Чувствуешь себя лучше, говоря себе это? Или, может быть, могущественнее, сестра? Или все-таки ты здесь лишь потому, что единственный шанс войти в историю для тебя – это стать частью истории какого-нибудь мужчины?
Я вздрагиваю, но она этого не видит, а если и видит, не говорит.
– Я учуяла его, – добавляет она, темнея лицом. – Нашего брата. Ареса. Ощутила его присутствие в воздухе.
– Да. Скоро будет битва. А затем, думаю, еще одна. Обычно он не утруждает себя участием в таких мелких заварушках, но с Одиссеем… Я столько времени потратила на создание легенды о нем, что, похоже, даже боги начали в нее верить. Ты присоединишься ко мне, сестра? Я ничего не могу предложить. Не будет ни восхвалений от поэтов, ни благодарностей, ни наград. Ты присоединишься к битве?
Артемида пожимает плечами, но не отказывает.
В эту ночь жители Итаки спят и видят сны.
Приена – о том, как кто-то касается ее руки в свете костра, о месте, которое могло бы стать домом, о пламени, разрастающемся и пожирающем лес, тьму, город. Я прогоняю эти видения до того, как она просыпается, заменяя их смехом Теодоры, тяжестью натянутого лука.
Лаэрт – об «Арго». Ему давно, очень давно не снился этот корабль, рокот бушующего моря и его юность, полная сил. Он видит свою жену Антиклею, ждущую его возвращения домой. Видит, как она исчезает, постепенно растворяясь в кувшине с вином, как ее лицо заливают алые слезы, прежде чем он добирается до нее, и берег становится все дальше, опаснее, круче с каждым разом, пока он стремится к ней.
Телемах – о том, каково было пронзать спину Амфинома копьем. В его сне голова жениха дергается, словно он пытается обернуться, снова и снова. Если ему удастся обернуться, то гаснущий взгляд воина найдет Телемаха и тогда тот точно знает, что закричит, завизжит, намочит постель. И поэтому Телемах непрестанно движется, всегда оставаясь позади жениха и лишь глубже всаживая копье ему в спину. Если не видеть глаза Амфинома, то получится, что он всего лишь насаживает на вертел мясо. Просто мясо.
Я пытаюсь найти след силы Ареса в голове Телемаха и, кажется, замечаю отголосок, но он исчезает прежде, чем я успеваю перехватить или стереть его.
Одиссей спит без сновидений.
