Из их последователей лишь чуть больше половины вооружены и в полной броне. Остальные – рабы и слуги, родичи и друзья горюющих семей, взявшие то оружие, которое сумели найти. Им в основном предстоит носить, собирать и заниматься прочими, не героическими, но жизненно важными для военного лагеря делами, пока остальные, упаковавшись в не лучшие панцири, толкутся под тонкими стенами фермы Лаэрта. У них есть командир – Эвпейту хватило ума понять, что ему нужен такой человек, – которого зовут Гайос. Гайосу нет дела до того, что кто-то там потерял своих сыновей. Таков уж порядок вещей; просто подобное случается. Но зато ему есть дело до награды, которую он получит за свои труды, но, как ему объяснили, лишь в том случае, если битву они выиграют. А еще, пусть он и не признается в этом, ему немного любопытно. Насколько понимает Гайос, его наняли, чтобы убить Одиссея. Поэты внушили всем мысль, что сделать это невозможно. Гайос гадает, что споют поэты о нем, если он докажет, что это не так.
Эти люди – назовем их мятежниками в угоду если не точности, то хотя бы ясности – приближаются, и ворота фермы закрываются, стоит им оказаться поблизости.
Телемах взбирается на стену с копьем в руках, пока немногочисленное войско царя Итаки начинает вооружаться. Отец не спешит присоединиться к нему, что Телемаху кажется очень странным. Разве не должны они в такой момент гордо и непреклонно взирать на врага со стены над воротами?
Телемах не сразу осознаёт свою ошибку, ведь враги вовсе не торопятся подойти к стенам для подобающего героям обмена громкими оскорблениями и страшными угрозами. Вместо этого они берут ферму в кольцо на безопасном расстоянии, разбивают шатры на северной стороне поля, протянувшегося до ворот, выставляют караульных на всех тропках, ведущих сюда, носят воду, начинают копать рвы под отхожие места, разжигают несколько костров для приготовления еды, отправляют слуг назад в город за одеялами и прочими нужными вещами, – в общем, основательно устраиваются. И все это на глазах обильно потеющего Телемаха, который жарится живьем в своем бронзовом доспехе на вершине стены.
Наконец к нему поднимается вышедший из дома Лаэрт.
– Все в порядке, парень? – спрашивает он.
– Да, дедушка, – отвечает качающийся Телемах.
Лаэрт кивает и, сплюнув, окидывает взглядом лагерь, медленно разрастающийся на расстоянии чуть дальше полета стрелы.
– Гонца они могут и не отправить, – произносит он наконец. – Решат просто перебить нас всех. Знаешь, отцы могут быть и такими.
– Но они точно не опустятся до того, чтобы убить
Лаэрт пожимает плечами:
– Я же защищаю всю вашу компанию, разве нет? Мой дом, мои стены. А еще мой сын убил их сыновей, они убьют моего сына из мести и, наверное, будут думать, что я захочу убить их за убийство моего сына, и так далее и тому подобное. Бесконечное кровопролитие… Если собираешься вырезать семью – вырезай полностью, это всем известно.
Всем, кроме Телемаха.
Он не видел, что творили греческие цари у стен Трои. Он слышал лишь песни, которые поэтам велели петь победители, искупавшиеся в крови.
– Не хочешь передохнуть? – спрашивает Лаэрт, разглядывая людей, копошащихся у кромки леса.
– Все хорошо, спасибо, дедушка.
– Если ты уверен…
Старик не станет предлагать дважды.
Одиссей находит Пенелопу, когда та таскает камни на стену вместе с Автоноей.
– Что ты делаешь? – спрашивает он, тщательно следя за тем, чтобы голос звучал тихо, ровно и вежливо.
– Ношу камни, чтобы скидывать их на головы нападающим, – отвечает она, не отрываясь от своего занятия. – Когда Эвпейт с Полибием нападут, они либо попытаются разбить тараном ворота, либо поставят к стенам столько лестниц, сколько смогут, чтобы растянуть твоих людей. А потому нужно убедиться, что, где бы ни стояли твои люди, у них под рукой всегда найдутся камни, так?
Одиссей не видит изъяна в ее рассуждения, но все же…
– Этим может заняться твоя служанка. Ты – царица.
– А кто, по-твоему, рыбачил в этих водах, когда уплыл Одиссей? – И по-прежнему она продолжает работать; и по-прежнему ни она, ни Автоноя не поднимают на него взгляда. – Ходил за дровами, чинил крыши, делал кирпичи, выращивал скотину, обрабатывал поля, ремонтировал дороги…
Он вскидывает руки.
– Хотя мне и трудно представить то, о чем ты говоришь, но твой вопрос подразумевает лишь один ответ.
Это одна из наименее глупых вещей из тех, что Одиссей успел сказать жене, и поэтому она на мгновение замедляет работу. Выпрямившись и отряхнув грязь с рук, она кивком головы просит Автоною немного отойти. Служанка, не желающая покидать хозяйку, нервно касается пальцами рукояти ножа, но все же подчиняется.
