Пенелопа, сжимая гребень, как священный щит, как божественную реликвию, сидит на полу, рядом со своей служанкой, чьи загрубевшие пальцы согревают теплом ее кожу. Лицо Автонои кажется странным, незнакомым, без неизменной улыбки на губах, без искорок смеха в глазах. Теперь в ней проглядывает нечто от Фурии, нечто, сжигающее даже самое злое веселье.
– Еще не поздно, – говорит царица тихо, так тихо, словно боится погасить робкий свет, окутавший это мгновение. – Ты можешь уйти. Анаит с женщинами ждет в храме, тебе известно, где зарыто золото…
– А Одиссей? – рычит Автоноя. – Как насчет него?
– Ты хочешь, чтобы он умер?
– Да. – Ни единого колебания, ни секунды сомнений. Пенелопа вздрагивает, но, если Автоноя и замечает это, виду она не подает. – Он. Эвриклея. Телемах. Все они. Итака обходилась без царя. Она
Рассказы о героическом самопожертвовании, о доблестной смерти в кровавой битве вызывают у Автонои недоумение. «Сколько еще мог бы сотворить герой, – думает она, – если бы прожил долгую и счастливую жизнь вместо того, чтобы умереть молодым, пусть и прославившись? Поэты еще не овладели искусством восхвалять стариков, которые, отложив меч, принимаются развивать сельское хозяйство или копать колодцы там, где не хватает пресной воды. Это изменилось бы, если бы я смогла переделать мир. А я не могу».
И вот она вглядывается в лицо Пенелопы, пытается уловить в нем что-нибудь – ну хоть что-то – знакомое.
– Все из-за Телемаха? – спрашивает она. – Из-за него ты здесь?
– Я не знаю, – отвечает Пенелопа. – Я думала… прийти сюда… это правильный поступок для царицы. Ферму Лаэрта легко защищать, а значит, здесь шансы на победу выше. Я думала, что совершаю правильный поступок ради Итаки. Возможно, я обманываю себя. Возможно, ты права. Все эти планы, что я придумывала… Все эти интриги и стратегии… Мне казалось, я готова даже к возвращению Одиссея, но я и подумать не могла, что все выйдет вот так.
Автоноя хватает Пенелопу за руки, сжимает их в своих.
– Ты ничего ему не должна, – отрезает она. – Не успели вы пожениться, как он уплыл. Это твоя земля.
В словах Автонои есть своеобразная доброта – если потрудиться ее расслышать.
– Зачем ты пришла сюда? – спрашивает царица. – Ты могла бы остаться с Анаит. Зачем ты пришла? – Лицо Автонои хмурится, рука касается ножа, висящего у нее на боку. – Ты убьешь их? – спрашивает Пенелопа без капли осуждения или злобы: просто проявление любопытства, сведения, которые нужно принять во внимание, и ничего больше. – Таков твой план?
– Я хочу. Я хочу, чтобы твой муж и твой сын умерли. Я молюсь об этом. – Потому-то Автоноя и пришла сюда, это правда. Но служанка также прислушивается к шепоту богов, видит власть и то, как она работает, и это тоже правда, самая жестокая правда из всех. – Но хоть я… Хоть я и ненавижу… я понимаю. Правда, понимаю. Придет какой-нибудь другой царь. Менелай, быть может, или Никострат. Всегда есть какой-нибудь царь. – Если бы горечь слов могла отравить землю, тогда все растения вокруг фермы Лаэрта увяли бы на корню. – Ты подвела их, – продолжает она, не глядя на свою царицу, поскольку взгляд ее направлен куда-то вглубь – теперь он всегда такой, стоит ей отвлечься от того, что ее окружает. – Меланту, Мелитту, Эос. Ты подвела их. Ты подвела нас.
– Знаю. Мне жаль.
Три пары ног, висящих в воздухе. Пенелопа пытается вспомнить лица умерших женщин – женщин, которых она знала много лет, даже десятилетий, – и не может. Перед глазами возникают лишь ноги, болтающиеся в воздухе, смертоносная преграда для всех воспоминаний о живых.
– Если ты умрешь, мы станем именно теми, кем назвал нас Телемах. Рабынями и продажными девками. И я никогда не прощу тебя. Никогда. Эос сказала бы, что я должна, но она мертва, и я не стану прощать. Остальным из нас… нам нужно, чтобы ты выжила. Ты понимаешь?
Пенелопе кажется, что она понимает, но она не знает, как это сказать, и потому молча продолжает расчесывать волосы своей служанки.
Атака начинается незадолго до рассвета.
Все в точности так, как предсказывал Одиссей: именно так он сам бы и поступил.
Никаких хитрых стратегий, никаких коварных уловок. Когда на твоей стороне значительное численное преимущество, многое становится проще.
Воины Эвпейта и Полибия крадутся во тьме к стенам фермы Лаэрта. Идут без факелов, пригибаются к земле, таща за собой лестницы, двигаясь рывками в грязи под затянутым облаками небом.
Всего собрали семь лестниц, каждую из которых тащат шесть человек. Вот они бросаются вперед. Вот им чудится движение на стене. Вот они замирают. Лежат лицами вниз, ждут. Вот движения больше не заметно, и они снова поднимаются. Одиссей велел погасить все огни, чтобы его люди лучше видели в темноте, оставаясь незамеченными. В первом состязании не нужны мечи и луки – сейчас проверяется зоркость глаз и чуткость ушей.
