Ночью каждый звук – угроза. Шорох земли под ногой, скользнувшей в незамеченную ямку, треск ломающегося стебля какого-то упорного растения, пережившего послеполуденный пожар. Щебет птиц на опушке леса, тихий свист пропахшего дымом ветерка среди деревьев.
Я велю сове ухнуть и слышу ее крик, но караульные на стенах лишь вздрагивают, не разглядев движущиеся в темноте фигуры. Я велю лунному свету светить чуть ярче сквозь прорези облаков, голодной лисице – взвизгнуть, сонным воронам – разлететься по небу. Этого недостаточно, но я не осмеливаюсь на большее: пока Арес на этих островах, невозможно предсказать, что он сделает в отместку. И эта неопределенность пугает меня больше, чем заранее ожидаемая гадость.
Я пытаюсь разглядеть женщин в лесу и вижу четырех, караулящих за деревьями. Они пока тоже не видят лестниц, хотя младшая, с длинными конечностями и волосами цвета воронова крыла, у которой отец погиб в штормах, натравленных Посейдоном на людей Одиссея, похоже, что-то замечает в темноте. Она вертится. Толкает сестру. Указывает. Она сама не уверена, видела ли что-то вообще.
Должно быть, Артемида добавила ее глазам остроты, подарив ей зрение ястреба. Пусть острота зрения не в моей власти, но я могу дать ей то, чего не хватает очень многим, – то, что можно счесть самым ценным из моих даров.
– Я что-то видела, – бормочет она, потянувшись к луку на боку. – Я что-то видела.
Женщины, распластавшись по земле, лежат на опушке леса и наблюдают.
На горизонте с востока появляется тоненькая серая полоска. Такой свет хорош для резни: его недостаточно, чтобы заметить опасность, но после оставшимся в живых не скрыться в темноте.
– Там, – шепчет девчонка в лесу, в тот самый момент, когда первая лестница добирается до рва.
– Ты ничего не слышал? – спрашивает мужчина с перевязанной рукой, стоящий на стене. Он и его товарищ вглядываются в темноту внизу и не видят ничего, но он мог бы поклясться…
Из-за рва мятежникам трудно занять позиции, но их пока не заметили, они все еще остаются не более чем размытыми тенями. Они пытаются поднять лестницу, но один тянет вниз, пока второй тащит вверх, а тот вообще решил, что, когда говорят налево, имеют в виду
– Там! – девчонка в лесу чуть не окликает, чуть не выкрикивает, указывая в редеющую темноту ночи, и они действительно там. Там лестница, поднимающаяся из темноты, пока мужчины пытаются выровнять ее, и никто на стене ее по-прежнему не замечает, там слишком мало караульных, да и те почти спят в ожидании дня как спасения.
– А что мы сделаем? – спрашивает одна из женщин, но девчонка, научившаяся верить в себя, способная доверять своим чувствам, поднимается, складывает ладони вокруг рта и без капли сомнений кричит в ночь.
–
Ее голос не особо силен и разносится недалеко, но и этого хватает. Когда люди ждут опасности, они подпрыгивают и ускоряются мгновенно, к тому же услышав крик человека, несомненный и реальный. На стенах воины достают мечи, вглядываются в темноту, смотрят вниз, вокруг – и тут один наконец замечает угрозу.
Возможно, тут и осталась бы какая-то неопределенность, вот только одна из команд мятежников, услышав женский крик и решив, что элемент неожиданности потерян, сдергивает обмотку со своих клинков и издает боевой клич.
– Тревога! – ревет дозорный на стене. – Тревога! – вторит ему другой, который сам ничего не заметил, но думает, что стоит сделать вид, и присоединяется к товарищу.
Двери фермы открываются. Спящие мужчины вскакивают. Я поторапливаю их, отправляя ледяной порыв ветра прямо в их сонные лица, подгоняю их к стене. Одиссей выбегает из дома без брони и босой, с луком в руке, смотрит на стены и, не заметив угрозы, кричит:
– Где враг?
Дозорные на стенах не находятся с немедленным ответом, но нападающие отвечают за них, поскольку первая лестница уже приставлена к стене и первый гребень на шлеме поднимается над ней. Стоящий на стене Телемах, заметив это, издает клич – и вот уже все мужчины фермы торопятся, толком не одевшись и едва вооружившись, отразить приближающуюся угрозу.
