Лес слегка поскрипывает от ее недовольства, ветви гнутся, шелестя посеревшей листвой, и она исчезает в мгновение ока.
К ночи огонь затухает сам собой. Язык пламени, отделившись, пополз к ферме Лаэрта, но не сумел преодолеть ров до того, как ночной ветер принес с собой грозовой дождь, который превратил его в дымящийся шрам на почерневшей земле.
Когда облака затягивают небо, Одиссей велит потушить все лампы.
Телемах спит; он проснется рывком, надеясь, что никто не заметил его забытья, не увидел признаков слабости и истощения. Отец еще не успел растолковать ему, как важно хоть немного вздремнуть перед доблестными подвигами.
Лаэрт храпит под боком у своих любимых свиней. Автоноя нашла уголок рядом с охапкой соломы, на которой спит ее госпожа, и теперь чутко дремлет, зажав в руке нож.
Одиссей стоит на стене и смотрит на разбитый в новом месте лагерь Эвпейта и Полибия, где не прекращается суета.
Наконец к нему присоединяется Пенелопа, в накинутом на плечи грубом покрывале и с босыми ногами.
Они смотрят в темноту, откуда доносится крик совы и последние клубы дыма расползаются, впитываясь в обожженную землю.
– Мы замедлили их, – говорит Одиссей. – Но они нападут еще до рассвета. Они могут отдыхать, выбрав момент для нападения. Нам спать нельзя. Мы должны быть начеку. Будем вымотанными, когда они придут. В этом проблема осажденных – мы не выбираем ни место, ни время битвы. Мы должны ждать, пока наши враги спят.
Пенелопа не говорит ничего. Ее лицо выпачкано сажей от просочившегося сквозь стены дыма, волосы спутаны, а кожа покрыта мурашками от холода. Одиссей видит это и отводит взгляд. Обращается к ночи, к отсутствующему врагу тихим голосом, как нельзя лучше подходящим для беседы мужа с женой.
– Я бы предложил обнять тебя, моя госпожа, – говорит он, – чтобы ты так не мерзла. Но, думаю, ты будешь против.
– Мой муж был очень теплым, – задумчиво произносит Пенелопа. – Надеюсь, ты не сочтешь нескромностью, если я признаюсь, что, когда мы делили постель, жар его тела нередко действовал на меня угнетающе, особенно в летние месяцы. Не говоря уже о храпе.
– Возможно, он был просто… полным сил молодым мужчиной.
– Он не был особенно высок, – продолжает она, словно не услышав его слов, – и все же как-то умудрялся захватить практически всю нашу кровать.
– Кровать, которую я вырезал в живом дереве, свадебный подарок для моей возлюбленной жены, – вставляет Одиссей, – как символ нашей любви.
– Да, именно эту. Милый символ, конечно. Правда, она серьезно разрушила стены.
– Она… что?
– Хм, да. Живое дерево, проросшее сквозь несущую стену дворца? Полная катастрофа.
– У меня был… У меня был план, как справиться с этим, там был…
– У моего мужа, без сомнений, был какой-то план на тот случай, если его романтический символ начнет выпускать побеги в неподходящих местах, – вздыхает Пенелопа. – Но, увы, он уплыл прочь и не вернулся. Так что мне пришлось брать дело в свои слабые руки.
Одиссей медленно выдыхает, заставляя себя сосредоточиться на этом, оставить только ощущения тела, которое дышит. Он часто так делал, когда Агамемнона поражал очередной приступ ярости или когда Ахиллес погружался в уныние.
– К слову, о твоих слабых руках, моя госпожа, – говорит он. – Кажется мне, что есть нечто… какое-то дело… о котором ты мне не рассказываешь.
– Я о многом не рассказываю тебе, добрый господин. Например, о том, что поведаю только своему мужу.
– Пенелопа. Довольно. Это… Я знаю, что ты узнаёшь меня. Знаю. Эта игра… Ночью на нас снова нападут. Мы можем погибнуть. Шансы, что мы умрем, весьма велики, а ты все еще… упрямо… раздражающе… – Он пытается подобрать слова – где-то между практичностью и нежностью, великодушием и негодованием.
Пенелопа понимающе кивает:
– Ты, конечно, прав. Мы вполне можем умереть нынче ночью. Но угроза смерти висит над нами с того момента, как ты и мой сын ворвались во дворец моего мужа и перебили сыновей самых влиятельных семей на островах. Если бы ты пришел с войском, с поддержкой какого-нибудь великого царя, возможно, мы бы и выжили. Но вам с моим сыном пришлось быть героями. Пришлось совершать героические деяния. Так что теперь мы, весьма вероятно, умрем. Какая жалость.
– Ты знаешь, я не мог оставить их в живых. Я не мог…
– Моему мужу пришлось убить женихов, – перебивает она резко и холодно. – Моему мужу не было необходимости делать это глупо, поспешно, не задумавшись о хрупком политическом равновесии, на поддержание которого я потратила двадцать лет…
– Пенелопа, я…
Ну вот, опять.
Горло перехватывает, не пуская слова наружу.
