Песнь Итаки полностью

Полибий поплакал бы; он готов и захлебнуться слезами, задохнуться от горестных всхлипов. Но он не может. Это время прошло, и теперь в нем не осталось ни капли жидкости.

Лаэрт вздыхает.

– Что ж. Нет. Я не думал, что так случится. Вовсе не думал. Не то чтобы я винил вас. Никаких обид и всего прочего. Делайте то, что должны.

Отцы стоят не шелохнувшись.

Они стоят – три разбитых старика, отправивших своих детей на войну, на бойню.

Лаэрт, полуприкрыв глаза, задрал подбородок к небу и словно пытается расслышать плач маленького Одиссея, хныканье новорожденного Телемаха. Словно пытается повернуть время вспять, чтобы обнять плачущих малышей, прижать их покрепче к груди и прошептать: «Дорогие мои, вы в порядке, вы целы. Давайте-ка я научу, как быть сильным, когда ты слаб, как быть храбрым, когда ты напуган…»

Вместо этого он отдал сына нянькам. Эвриклее, причитавшей: «У-тю-тю, кто у нас сокровище? Да, ты – сокровище, мой маленький герой!» Конечно, рабам не разрешали воспитывать царевичей. Но и не отцовским делом было, как думали тогда эти старики, воспитывать в ребенке что-либо, кроме совершенно необходимых мужчине качеств и понятий. Таких как достоинство, собранность, сила духа и благородство. Умение терпеть боль без жалоб. Давать немедленный и жестокий ответ на пренебрежение. Выплескивать гнев, когда чувствуешь подступающие слезы. Эти качества передавались от отца к сыну, от отца к сыну, и вот куда теперь это все их привело.

И вот где теперь они стоят, овеваемые легким ветерком.

– Пусть этот мир сгорит, – шепчу я ветру. – И пусть восстанет из пепла.

Легкий ветерок от моего прикосновения стихает, крутится и снова летит, усиливаясь. Меняет направление.

Лаэрт чувствует это и тут же выпрямляется. Смотрит в глаза Эвпейту, а затем и Полибию. Складывает ладони перед грудью – жест почти молитвенный, выражающий уважение, понимание и общность не царя с подданными, но отца с другими отцами.

– Друзья мои, – начинает он, но тут с губ его срывается неожиданная правда: – Я буду молиться за наших детей.

Он отворачивается и идет прочь.

Шагает, полный энергии, которую так любит прятать, по полю назад, к воротам фермы. Эвпейт с Полибием провожают его взглядами, а затем возвращаются в свой лагерь.

Одиссей ждет отца в открытых воротах.

– Мне нужно отлить, – рявкает Лаэрт и проносится мимо своей семьи, сгорбившись и опустив глаза. – И кубок вина.

Одиссей взмахом велит Отонии поухаживать за старым царем, а затем берет горящий факел, который держит наготове Телемах, и выходит в поле. Он не бежит – бег может вызвать подозрение, – просто спокойно идет прочь от фермы в сопровождении дюжины людей за спиной. Останавливается в высокой чахлой траве, наклоняется, проводя рукой по стеблям, что поэты, безусловно, истолкуют как воссоединение царя-скитальца со своей родиной, выпрямляется и спокойно поджигает факелом землю.

Огонь пылает все утро и часть дня. Ветер отгоняет его от фермы прямо на лагерь Эвпейта. Он не бушует и не ревет, как шторм, скорее обволакивает противным, удушающим дымом людей, строящих лестницы, пятнает черным лица, руки, пальцы, уродует небо зловещими отблесками, опаляет воздух жаром.

Люди Итаки знают, когда можно и когда нельзя бороться с огнем. Они сворачивают свой лагерь и уходят с пути обжигающего ветра, огибая ферму Лаэрта с востока. Там они проведут остаток дня и весь вечер, разбивая новый лагерь, копая новые отхожие места, обустраивая новые места для приготовления пищи, в то время как перед воротами Лаэрта по-прежнему пылает огонь.

К закату он начинает потихоньку подкрадываться к лесу, заставляя листья скрючиваться от жара и вспыхивать, отчего кроны деревьев теперь сияют червячками оранжевых огоньков. Совесть особо не терзает меня за то, что я не останавливаю пожар. Сожженные деревья не дают никому никакого тактического преимущества. Но я чувствую движение рядом, и появляется Артемида, эмоции на лице которой пылают ярче огня. Она хмыкает, скорее раздраженная, чем рассерженная таким поворотом событий. Она понимает, какую роль играет огонь в природе, да и на охоте тоже, чувствует, как жар пылающего леса опаляет спины его созданий. Но сегодня под его сенью прячутся не только кролики, и потому она, надув щеки и взмахнув волосами, снова меняет направление ветра, заставляя пламя пожирать самое себя, возвращаться по черной, выжженной земле туда, откуда оно пришло, но где уже не осталось для него никакой пищи.

– Я не думала, что ты придешь, – говорю я, когда мы стоим бок о бок, любуясь на плюющееся искрами пламя.

– Я бы не пришла ради него, – отвечает она, дернув подбородком в сторону стены, на которой стоит Одиссей. – Даже если он владеет луком.