На западной стене: Телемах заметил, как подняли еще одну лестницу, и с группкой верных приятелей спешит туда, чтобы закидать камнями взбирающихся по ней врагов. Он с неохотой признает, что камни не раз доказали свою полезность. «Променяет ли настоящий герой свой меч на камень?» – гадает он. Ахиллес так не делал, и Гектор тоже, но они все-таки были командующими. Ахиллес, скорее всего, стоял бы, сжав в руке меч и поблескивая щитом, пока вокруг него воины окапывали бы лагерь еще одним рвом; а Гектор, в шлеме, украшенном развевающимся гребнем, с мечом, отражающим солнечные лучи, вышагивал бы по стенам Трои, провозглашая: «Так держать! Еще камней сюда!»
Если не вдаваться в детали, то великий воитель – такой, о котором поют поэты, – отложит свой меч, чтобы взять камень, только если слишком много его людей погибло и нет другого выбора. Однажды Телемах поймет и это.
Итого остались три неучтенные лестницы. Одна увязла во рву под стенами и, демонстрируя недочеты поспешной сборки, начала разваливаться на глазах. Одну люди Одиссея заметили, лишь когда ее приставили к южной стене, то есть поздно: люди уже взбирались по ней, кто-то даже оказался наверху к тому времени, как прибыли защитники, – и теперь клинки раздирают плоть, раздаются крики, и вокруг кипит кровавый хаос битвы. На стене мало места, поэтому приходится сражаться по очереди, и воин сменяет воина, когда кто-то падает или кого-то, истекающего кровью, оттаскивают в сторону. Один оступается: полет в темноту завершается хрустом костей. Другого, зажимающего кровоточащую рану на бедре, товарищи заталкивают под прикрытие спин в доспехах. Один старик умирает; юнец рыдает в темноте. Я держу их на руках, шепчу:
–
Не видно пока лишь последнюю лестницу. Те, кто ее тащит, похоже, мудрее всех остальных нападающих, ведь они не издавали ни звука, не то что боевого клича, просто ползли в темноте, избегая соблазна побежать прямо к стенам, даже когда завязалась битва. Вместо этого, добравшись до куска стены, смотрящего на обгоревший лес, они ставят лестницу и лезут наверх.
Их никто не замечает, пока они карабкаются.
И даже когда первый из них спрыгивает на помост.
Алый туман битвы застилает глаза сражающихся. Я смотрю на восток и вижу первые золотые лучи рассвета, отражающиеся от окровавленной бронзы. Лишь когда последний нападающий ступает на лестницу, вылетает стрела.
И летит она не с фермы. Она пущена из-за деревьев позади и вонзается в поднятую руку мятежника, почти пригвоздив ее к лестнице, по которой тот уже наполовину взобрался. Он пораженно разглядывает ее, не в силах осознать, что это торчит из его тела. Следующая стрела без ущерба отскакивает от нагрудника, но сила удара приводит мужчину в чувство, выбив из легких весь воздух. Он падает. Падать невысоко, но и этого довольно, чтобы заставить мозги хоть немного работать, и раненый на четвереньках отползает от лестницы, даже не выдернув стрелы, лишь поскуливая от шока и немного – от стыда за то, что так хочет жить.
Я смотрю в лес и, кажется, вижу Артемиду, которая поддерживает руку женщины, пустившей стрелу. Затем они обе исчезают, оставляя позади, на стене, недоумевающих солдат.
Во дворе мятежник замахивается на Одиссея, и тот отклоняет его меч, но боец достаточно опытен, чтобы не следовать за движением врага, а отступить и попытаться ударить вновь. Одиссей тоже нацелен на убийство. Как и отец, он любит целиться по пальцам, особенно по беззащитным мизинцам, при этом держась на достаточном расстоянии, чтобы не дать врагу из защиты перейти к атаке. Все начинают уставать. Все больше времени проходит между ударами; дыхание вырывается из груди шумными, прерывистыми вздохами.
Возможно, именно это подталкивает к действию одного из мятежников, до этого момента бывшего слишком далеко, чтобы вступить в битву. Он слетает с лестницы, гигантским прыжком преодолевая расстояние почти в рост человека, и, неловко приземлившись рядом с Эвмеем, с ревом направляет удар меча в голову свинопаса. Эвмей неуклюже отступает, теряет равновесие и падает. Воин наступает ему на грудь, занося меч для смертельного удара.
Одиссей не делает даже попытки защитить его.
И дело не в том, что старик ему не дорог. Дорог. Именно Эвмей присматривал за старым псом Одиссея, которого царь Итаки очень любил. С точки зрения тактики в этот момент Эвмей во главе списка людей, которым Одиссей может позволить умереть. Он не хочет, чтобы тот умирал. Но и не собирается рисковать рукой, чтобы попытаться спасти его. Для сохранения баланса сил соперников Одиссей должен продолжать сражаться. А Эвмей нет.
