Песнь Итаки полностью

– Потом ты вернулся. Я подумывала, и моя командующая советовала то же: просто перебить женихов вместо тебя. Но это не решило бы наших проблем. Если имя Одиссея удерживало захватчиков вдали от западных островов прежде, то этому имени предстояло делать так и дальше. Одиссей, которого поддерживает войско женщин? Нелепость. Всю силу его имени свел бы на нет даже намек на то, что за спиной его не закаленные в боях мужчины, связанные какими-нибудь «братскими узами»… – Неопределенный взмах рукой; она не понимает, какая польза им сейчас от всех этих правил чести. – А если бы имя Одиссея лишилось своей силы, тогда мы вернулись бы к тому, с чего начали. Острова под защитой женщин. Легкая добыча. Нет. Когда поэты сложат легенды о возвращении Одиссея, они должны повествовать о том, что он мастерски вернул власть над своей землей одной лишь воинской доблестью, о том, насколько он ужасен и безжалостен в бою, чтобы ни один захватчик или жадный пират и думать не смел о нападении на западные острова! Если можно задействовать и Телемаха – тем лучше. Все-таки Одиссея однажды не станет, и для истории островов очень ценно, если его сын изрядно зальет кровью свое имя до смерти отца. И тут явился ты. После всех этих лет явился ты – потерпевший крушение моряк с Крита, как же! Да у тебя даже акцент был не тот…

Одиссею слишком многое приходится переваривать в данный момент, чтобы огрызаться, но, пока его жена переводит дух, он все-таки бормочет:

– Если ты меня узнала, почему не сказала ни слова?

– Потому что у тебя на лице было написано, что ты раздумываешь, не убить ли меня. – Эти слова легко слетают с ее губ, словно подхваченные теплым ветерком, который она пытается поймать, подняв покрытые кровью пальцы. Он открывает было рот, намереваясь возразить, но она без колебаний перебивает его: – Если бы ты пришел ко мне как мой муж, если бы доверился мне, тогда мы, безусловно, могли бы действовать сообща. Но ты заявился в мой дом в обличье бродяги, ты лгал мне в лицо… Тебя совершенно не заботило, что у нас происходит на самом деле, ты был настолько поглощен размышлениями на тему моей супружеской чистоты, что не допускал даже мысли о том, что я была вынуждена хранить благочестие, обязана двадцать лет ложиться в кровать одна лишь потому, что только так я могла остаться в живых. Как будто я пожертвовала бы собственной жизнью, безопасностью моего царства и моего дома ради таких мелочей, как дружеская компания, товарищество, нежность, наслаждение, близость, желание, необходимость быть заметной, жажда быть узнанной, доверие к другому, дни, полные радости, и ночи без страха – тем более с каким-нибудь юным идиотом, годящимся мне в сыновья!

Я стою рядом с Пенелопой, чьи слова пылают в воздухе, и сжимаю копье до боли в пальцах, а мое бешено стучащее сердце вторит ее:

– Выживи, выживи, выживи. Превратись в лед и выживи.

– А если бы ты решил, что я спала с другим, – продолжает она, – очевидно, убил бы меня, как Орест убил Клитемнестру, несмотря на всю бессмысленность такого поступка. Полагаю, оправдывая подобную жестокость перед самим собой, ты ссылался бы на очередные правила чести, скрывая за ними ревность и мелочное тщеславие. Верная Пенелопа, послушная Пенелопа намного безопаснее, чем умная Пенелопа, сильная Пенелопа, разве нет? А потому – нет, я не могла тебе рассказать всю правду о том, что происходит. О том, какую власть я обрела, о воинах, о разведке, о союзах, которые я заключала и разрушала во имя мира – и во славу Одиссея, само собой. Все всегда делалось во славу Одиссея. Видишь ли, я усердно трудилась над поддержанием этого имени. Не Пенелопа, царица Итаки, госпожа западных островов. Просто Пенелопа, жена Одиссея. Видишь, как все устроено?

На губах ее играет улыбка. В ней нет ни капли веселья.

Одиссей не торопится отвечать, он задумывается, слушая, как колотится в груди сердце. И наконец говорит:

– В саду… Я слышал, ты молилась. – Внезапно его настигает очередное прозрение. – Ты знала, что я был там.

– Ты услышал то, что должен был услышать.

– А тот, с кем ты разговаривала?

– Кенамон. Египтянин. Когда пираты Андремона впервые напали на Итаку, он спас жизнь Телемаху, рискуя своей собственной. А потом, когда Менелай захватил остров, он сражался со спартанцами, чтобы защитить меня, Электру и Ореста. Он никогда не смог бы стать царем и понимал это. Но он питал искреннюю привязанность к твоему сыну и принес немало пользы. Он мог бы убить тебя тогда, на пиру. Из всех мужчин в зале, я бы сказала, у него было больше всего шансов. А я не могла позволить этому случиться. Ни ему убить тебя, ни тебе – его. И поэтому я отослала его. Так, по крайней мере, я спасла хоть одну жизнь.

– Ты любила его?

Одиссей удивлен, что удалось задать этот вопрос спокойно, не крича, не брызжа пеной изо рта, не падая на колени.

Пенелопа отвечает не сразу, и все равно Одиссей не впадает в ярость, не замахивается, не падает с рыданиями на землю. Вместо этого, пока она молчит, он, прикрыв глаза, вспоминает…