На осажденной ферме погибших восемь и еще трое раненых. Мертвых хоронят. Раненых уводят в дом, чтобы стонали и метались подальше от глаз живых. Лаэрт морщит нос, глядя, как роют могилы. Он не особо религиозен и не верит в святость и скверну. И все же собственная ферма кажется ему местом, подходящим для выращивания свиней, для добрых попоек, для аппетитных запахов с кухни по вечерам и для ласковых лучей весеннего солнца. А не для похорон неотпетых покойников.
Теперь в распоряжении Одиссея двенадцать человек с ранениями разной степени тяжести.
Скользнув пальцами по оперению стрел с железными наконечниками, он обнаруживает, что их осталось одиннадцать.
Телемах с мальчишками, оставшимися от его отряда, отправляется собирать брошенные осадные лестницы, чтобы разломать их и пустить на растопку.
Одиссей стоит на стене над воротами и смотрит на лагерь Эвпейта и Полибия. На его взгляд, сейчас там около шестидесяти человек. Он гадает, сколько времени им понадобится, чтобы получить подкрепление.
Вряд ли много.
Лаэрт заявляет:
– Так, это вино последнее.
Эвмей бубнит:
– Я уверен, что мы найдем еще верных людей, если сможем добраться до гавани…
Телемах не говорит ничего.
Во дворе Автоноя достает воду из колодца. Она стерла кровь с лица и немного отмыла руки. Но под ногтями у нее алые полоски, ее платье в кровавых пятнах. Она не собирается переодеваться и, похоже, едва замечает эти следы, хоть некоторые из них начинают чудовищно зудеть.
Одиссей ищет Пенелопу и замечает, что она стоит у двери дома, скрестив на груди руки и засунув кинжал, который прежде прятала, за веревку, опоясывающую талию. Она наблюдает за работами во дворе, за похоронами мертвых, за тем, как роятся мухи. Порез на ее подбородке затянуло корочкой. Похоже, и у нее нет намерения смывать кровь с платья, и никто не собирается напоминать ей об этом.
Одиссей смотрит на свою жену.
Она смотрит на него.
Он откладывает в сторону свой лук.
Колчан со стрелами.
Меч.
Спускается со стены, подходит и встает перед ней.
Оглядывает ее с ног до головы, видит кровь, лед, замораживающий холод в ее глазах.
Пытается подобрать слова.
Нужные слова.
Слова, которые и не думал когда-нибудь произнести.
Смотрит на отца, но не находит в том ни капли вдохновения.
К сыну даже не поворачивается, изначально уверенный, что пользы не будет.
Оглядывает двор – повсюду грязь, кровь и смерть – и замечает Автоною. Она оттаскивает останки к свежевырытой яме, выкидывает и возвращается к своим делам. Не смотрит ни на кого и ни на что вокруг, словно этот мир ей ничуть не интересен.
Он поворачивается к жене.
Произносит:
– Я…
Слова, которые должны последовать, застревают у него в горле.
Я кладу руку ему на плечо.
Он делает еще одну попытку.
– Ты ранена.
– Что?
– Твой… – Он указывает на свой подбородок. Почему-то кажется навязчивостью указать на ее.
– О. Все в порядке.
– Твоей помощнице следует позаботиться о тебе.
– И какая от этого польза?
Никакой, должен признать он. Совершенно никакой.
Некоторое время он стоит рядом с ней, глядя в ту же пустоту, куда смотрит и она. Когда он наконец начинает говорить, его слова едва слышны, словно ветер уносит их прочь.
– Я… прошу прощения.
Лицо Пенелопы неподвижно, не дрогнет ни мускул, но все ее тело, кажется, внезапно напряглось.
Одиссей заставляет себя повторить эти слова, обнаруживая, что второй раз это одновременно проще и сложнее.
– Я прошу прощения. Я… Я подвел тебя.
– Ты о том, что я повредила подбородок?
– Я о том, что ты здесь. В этом месте, где все мы, скорее всего, умрем.
Она пожимает плечами:
– После того как ты перебил всех женихов, вероятных исходов осталось немного. Если уж мне предстояло стать жертвой охоты, а затем быть убитой, это место казалось ничем не хуже прочих.
– И тем не менее. Я… прошу прощения. За все.
– Прощения за все? – задумчиво повторяет Пенелопа. – За что именно? Давай поточнее.
Это совершенно не тот ответ, которого ожидал Одиссей, но, с другой стороны… кровь, мухи, усталость, раненые повсюду.
Одиннадцать стрел, думает он. Дюжина воинов. Он улыбался, и лебезил, и ни разу не стукнул Агамемнона. Он сможет; ведь он же все-таки не такой, как другие.
– За то, что не был честен с тобой, когда вернулся на Итаку, – произносит он наконец, тщательно взвешивая слова, словно каждое – это шаг по узкой извилистой тропе над обрывом. – За то, что действовал поспешно. Не разобравшись. Ты права. Я проверял тебя. Хотел узнать, вдруг ты… Я был зол, так зол, но это еще не все. Я хотел быть хозяином в своем доме. Хозяином всего. Всего вообще. Господствовать. Мужчина должен быть господином для своей жены, и я… Я вижу, что… Похоже, ты сохраняла какое-то подобие мира здесь. Ты сохраняла мир. Мне следовало… Неразумно было разрушать все без… Мне следовало найти другой путь. Я был так… Я видел лишь предательство, все было… Все эти годы были…
Он замолкает.
Снова смотрит на свою жену.
Видит презрение на ее лице. Что ей его годы? Что даст сейчас его история?
И он пытается снова.
