И после паузы Миа заговорила вновь:
— Однако я бы солгала, не сказав, что возвращение сюда навевает… определенные воспоминания. Йя-я! — И неожиданно рассмеялась. Смех этот удивил Сюзанну — прекрасный и мелодичный.
— Расскажи мне свою историю, — попросила она. — На этот раз всю, от начала и до конца. У нас есть время, схватки пока не начнутся.
— Ты так думаешь?
— Да. Рассказывай.
Несколько мгновений Миа разглядывала улицу — пыльную, без единого следа на оггане, давно и навсегда покинутую. И пока Сюзанна ждала, когда же Миа начнет свой рассказ, она впервые обратила внимание на отсутствие в Федике теней. Она все хорошо видела, но над галереей, бегущей по вершине крепостной стены, не сияла луна, а Сюзанна не могла утверждать, что на дворе день.
И тут Миа начала. Рассказ ее оказался короче, чем ожидала Сюзанна (короче, чем ей хотелось бы, учитывая наказ Эдди продержаться день), но многое объяснил. Даже больше, чем Сюзанна рассчитывала. Она слушала, и в ней все сильнее закипала ярость. Похоже, ее не просто изнасиловали в том круге из камней и костей. Еще и ограбили, и такому странному ограблению, пожалуй, не подвергалась ни одна женщина.
Более того, ограбление это растянулось во времени и продолжается до сих пор.
— Посмотри туда, может, тебе будет интересно, — говорила женщина с огромным животом, сидевшая рядом с Сюзанной на дощатой пешеходной дорожке. — Посмотри, и ты увидишь, какой была Миа до того, как получила свое имя.
Сюзанна посмотрела в указанном направлении. Поначалу увидела только отвалившееся от фургона колесо, растрескавшееся и давно пустое корыто, из которого когда-то поили лошадей, и серебристую звездочку: видать, в стародавние времена кто-то из ковбоев потерял колесико шпоры.
Потом очень медленно в воздухе словно начал собираться туман, превращаясь в обнаженную женщину. Ее красота приковывала взгляд, завораживала… Сюзанна поняла это еще до того, как смогла хорошенько разглядеть ее. Определить возраст не представлялось возможным. Черные волосы падали на плечи. На плоском животе виднелась впадина пупка, которую любой мужчина, любящий женщин, с радостью заполнил бы своим языком. Сюзанна (а может, Детта) подумала: «Черт, я бы тоже заполнила». А прячущаяся между бедер женщины-призрака расселина обладала даже еще большим притяжением.
— Такой я была, когда появилась здесь, — пояснила беременная женщина, сидевшая рядом с Сюзанной. Казалось, комментировала фотографии, сделанные во время отпуска: «Вот это я у Большого Каньона. Вот это — в Сиэтле. Вот это — на плотине Гранд-Кули[77]. А тут я — на Главной улице Федика, прошу любить и жаловать». Беременная женщина тоже была красавицей, но красота ее отличалась от красоты той, что материализовалась из воздуха. Беременная женщина выглядела на определенный возраст, старше двадцати пяти, но, безусловно, моложе тридцати, и в ее лице отражался жизненный опыт. По большей части негативный.
— Я говорила, что я — первородный демон, тот, что занимался любовью с твоим дином, но в этом лгала. Думаю, ты меня раскусила. Лгала не ради выгоды, а потому… ну, не знаю… наверное, потому, что мне хотелось оказаться на месте того демона. Я хотела, чтобы ребенок и в этом был моим…
— Твоим с самого начала.
— Ага, с самого начала… ты говоришь правду. — Они наблюдали, как обнаженная женщина идет по улице: руки двигались в такт шагам, завораживающе плавно покачивались бедра. Следов на оггане женщина не оставляла.
— Я рассказывала тебе о существах невидимого мира, которые остались после того, как отступил Прим. Большинство умерло, как умирают рыбы и морские животные, выброшенные на берег, в чужую для них воздушную среду. Но всегда находятся такие, кому удается приспособиться, вот и я оказалась среди этих неудачников. Я бродила по всему миру, и если находила мужчин, то принимала образ, который ты видишь.
Как модель на подиуме (правда, забывшая надеть самое модное парижское платьице, для демонстрации которого ее, собственно, и пригласили), женщина на улице развернулась на мысках, ягодицы с удивительной легкостью напряглись, под ними на мгновение образовались впадины-полумесяцы. Она зашагала в обратную сторону — глаза под прямой челкой не отрывались от какой-то точки на горизонте, волосы развевались около ушей. Сережек женщина не носила.
