Он брыкался и колотил по воде руками, грудь сжалась от тяжести холода. Он ударился обо что-то рукой. Думая, что плывет вверх, он плыл вниз, нечем было дышать, вокруг была только вода. Он подумал, что умирает, но ему так не хотелось умирать. Пытаясь вдохнуть, он повернулся, снова взбрыкнул — и ударился о дно. Нет. Вверх! Один толчок ногами — и он прорезал головой поверхность воды. Точно он не мог этого сказать. Лицо его онемело от холода, он не чувствовал, в воде он или нет. Кашлянул, вдохнул, опять кашлянул. Он выбрался на воздух — ему казалось, это должен быть воздух. Он снова вдохнул, хрипя и кашляя. Да, он был жив. Ни света, ни ощущений, ни малейшего понятия, где он и как отсюда выбраться. И Гилфа произнес слово, которое и храбрецы, и трусы говорят на смертном ложе:
— Мама!
Над ним, где-то далеко, мигала какая-то светящаяся точка, не больше свечки.
— Помогите! На помощь!
О, этот ужасный холод. Никто ему не ответил. Он двинулся навстречу свету. Вдруг его поразила странная мысль. Это ведь древний инстинкт — двигаться от тьмы к свету. По мере приближения свет увеличивался, становился более рассеянным.
Он угадал впереди арку, ведущую куда-то вглубь, видимо, в следующий туннель. Он плыл вперед, стараясь держаться поближе к краю бассейна. Да, это был свет. И где-то там, в конце туннеля, кто-то пел.
Тола шагнула из церкви в туманную ночь. Было очень темно, но сверху тускло, словно из-подо льда, глядела луна. Ей удалось убежать, но теперь она не знала, куда идти. Несколько секунд она даже не могла определить, где находится. Вокруг все было незнакомым. Кажется, она стояла у подножия холма, хотя и была уверена, что поднималась в гору. И тогда она поняла, что выбралась наружу через другую дверь, не через ту, в которую они вошли. Дома здесь были более или менее не тронуты, хотя некоторые сгорели.
Далеко в темноте она слышала, как перекрикивались норманны. Резня в храме привлекла внимание воинов. Пригнувшись, Тола немного пробежала вперед, а потом перешагнула через обвалившуюся стену и легла на землю, стараясь привести в порядок мысли. Вокруг были только смятение, ярость, страх. Она вырвалась из рук страшного воина, присутствие которого вызывало ощущение глубокой болотной топи, черноты леса или могильной тьмы, но теперь она не понимала, что ей делать.
Она старалась не думать о том, что видела в источнике. Стилиана. О, Иисус, спаси меня. Она убила ее? Этого она не знала.
Тем временем к церкви бежала толпа воинов. Она смотрела, как их головы мелькают над разрушенной стеной. Ей было очень холодно — мокрые волосы замерзали вокруг лица. Нельзя было оставаться здесь на ночь, но к уд. а же идти? Может быть, обратно в церковь? Там, в огромном здании, было полно укромных уголков, где она могла бы спрятаться. Конечно, внутри тоже холодно, но все же теплее, чем здесь, среди руин и замерзшего пепла. Словно крадучись, в ней зашевелилась волчья руна. Ей хотелось вернуться в церковь, встретиться с этим человеком, этим существом. Иногда даже неприятные люди вызывали желание сблизиться. Как-то к ним на ферму пришел путешественник Ина со своими товарами и запахом лисицы. У него был хитрый взгляд, и, вспоминая мужчину, она представляла его крадущимся вокруг ферм на лисьих лапах, высматривающим, что бы стащить. Она не знала, украл ли он что-нибудь хоть раз, — вероятно, нет. Ина не был глупцом. Одинокий мужчина, он лишь изредка путешествовал с женой и детьми и на ферме был первым, кого обвинили бы, если бы пропало что-то ценное. По правде говоря, если бы кто-то задумал кражу, то появление бродячего торговца было бы им только на руку, ведь большинство людей с подозрительностью относится к чужакам.
Ина не нравился ей, но она его понимала. Другие неприятные ей люди несли с собой отголоски паленых волос, раздражающей погоды, липкости и тепла, даже ощущение надоевшего всем щенка, который вечно хватает за юбку.
Тот воин не вызывал почти ничего. Только тяжесть — как у скалы, как у моря.
