— Только никакой стрельбы на этом дереве! — окликнул он полковника. Тот молча кивнул и начал взбираться вверх.
Остальные обратили взгляды к голограммам. Три «архангела»… ближе чем в миллионе километров… Они поливали нас огнем по очереди, чтобы иметь возможность обстреливать и другие цели. Наше странное нежелание погибать только разъяряло их, и фотонные пучки обрушивались на корабль один за другим, проползая от четырех до десяти световых секунд и разбиваясь о силовое поле.
— В нас выпущены торпеды, — доложил один из помощников капитана с таким же безразличием, с каким объявляют: «Кушать подано». — Две… четыре… девять. Субсветовые. Предположительно с плазменными боеголовками.
— Мы выдержим удар? — спросила Тео.
Рахиль подошла к лестнице, провожая взглядом карабкающегося наверх полковника.
Хет Мастин был слишком занят, за него ответила Энея:
— Неизвестно. Зависит от связующих… от эргов.
— Шестьдесят секунд до контакта, — бесстрастно доложил помощник.
Хет Мастин коснулся рукоятки управления. Голос его звучал совершенно нормально, но я догадался, что сейчас он слышен во всех уголках километрового дерева-корабля.
— Прошу всех защитить глаза и не смотреть в сторону поля. Связующие постараются по возможности ослабить яркость вспышки, но, пожалуйста, не смотрите вверх. Мир Мюира да будет со всеми нами.
— Детка, а наш корабль вооружен? — Я посмотрел на Энею.
— Нет.
— Значит, мы просто сбежим без боя?
— Да, Рауль.
— Тогда я согласен с Лхомо, — прошипел я сквозь зубы. — Мы уже достаточно драпали. Самое время помочь нашим друзьям.
Взорвалось не меньше трех торпед. Впоследствии мне казалось, что я увидел череп и позвоночник Энеи прямо сквозь кожу и мышцы, но такого, наверное, просто не может быть. Миг полной невесомости — и тяготение в одну шестую g восстановилось. От инфразвукового грохота заныли все зубы и кости.
Когда я проморгался, Энея по-прежнему стояла передо мной — щеки раскраснелись, на них сверкают бисеринки пота, волосы небрежно стянуты на затылке, взгляд усталый, но невероятно живой, руки покрыты загаром, — и я вдруг подумал, что не так уж и страшно умереть сейчас, унося в вечность образ Энеи, запечатленный в душе.
Еще две плазменные боеголовки заставили корабль содрогнуться. Потом еще четыре.
— Держатся, — произнес помощник капитана. — Все поля держатся.
— Лхомо и Рауль правы, Энея. — Дорже Пхамо царственно выступила вперед. — Ты убегала от Империи много лет. Пора дать им отпор… Всем нам давно пора дать им отпор.
Не веря своим глазам, я пристально смотрел на старуху. Ее окружала аура… нет, не то слово, слишком уж мистическое… словом, от нее исходило ощущение яркого цвета — темно-карминного, такого же сильного и насыщенного, как и она сама. А потом я вдруг понял, что вижу ауру… нет, не ауру, цвет каждого: яркую синеву отваги Лхомо, золото уверенности Хета Мастина, фиолетовое мерцание потрясения полковника Кассада… Может, это последствие того, что я понял язык живых? А может, и перенапряжение зрительных нервов от сияния плазменных взрывов. Я знаю, что этих цветов на самом деле нет, что это мой разум проводит аналогии, наделяя мое близорукое восприятие личности зрительными образами.
А цвета, окружавшие Энею, не только охватывали весь спектр, но и выходили за его пределы — ее сияние словно наполнило весь корабль и было таким же ослепительно ярким, как сияние плазменных взрывов снаружи.
— Нет, мэм, — мягко, почтительно возразил Джорже Пхамо отец де Сойя. — Лхомо и Рауль не правы. Вопреки всему нашему гневу и желанию дать отпор, права Энея. Лхомо еще может познать — если останется в живых — то, что все мы познаем, если останемся в живых. После причастия Энеи боль, которую мы причиняем другим, становится нашей болью. В буквальном смысле. Физически. Пока чужая боль не станет твоей, ты не постигнешь язык живых.
Дорже Пхамо посмотрела сверху вниз на низенького священника.
— Я знаю, что это правда, христианин. Но это не значит, что мы не можем дать отпор, когда другие причиняют боль нам. — Она обвела рукой медленно проясняющееся силовое поле, звездную россыпь боевых кораблей и тлеющие угли. — Империя… этот молох… уничтожает великое творение человеческих рук. Мы обязаны остановить их!
— Не сейчас, — ответил отец де Сойя. — Это не наш бой. Верьте Энее.
В круг ступил великан сержант Грегориус.
— Каждая клеточка моего тела, каждое мгновение моей выучки, каждый шрам, полученный за годы боев, — все во мне буквально вопит, что надо сразиться с ними немедленно, — пророкотал он. — Но я всегда верил своему капитану. Теперь я верю своему духовнику. И если он говорит, что мы должны верить молодой даме, — значит, мы должны ей верить.
Хет Мастин поднял ладонь, и воцарилось молчание.
