Следующие две недели проплыли тихо, неторопливо и уединённо. За это время не случилось ни одного сколько-нибудь заметного события, и мне даже нравилось, что жизнь замедлила своё течение – слишком уж много волнений выпало на прошедший месяц. Даже календарь не сподобился спровоцировать кого-то из моих друзей на встречу или хотя бы на телефонный звонок, потому что все дни рождения, праздники и прочие красные даты либо миновали, либо маячили в не слишком близком будущем – а значит, никто из них не имел формального повода для совместного времяпрепровождения. На работе я, правда, несколько раз виделся с Большаковым, но и Вадик не проявил чрезмерной общительности, и я даже знал почему. Его недавняя попытка поговорить с Норкиной по душам вызвала у той не слишком радушную реакцию, а косвенным виновником Олиного плохого настроения Вадик, конечно же, без колебаний назначил меня. Кстати, это даже странно, что Большаков, будучи медиком, уделяет настолько большое значение моей скромной персоне, едва дело касается Норки. Мало ли поводов для дурного расположения у обладательницы капризного женского организма, со всеми присущими ему хитросплетениями всяческих циклов и гормональных всплесков? Но Вадик уверен, что прямо или косвенно я всегда замешан в любых Норкиных проблемах. Ну что ж, со стороны виднее, тем более что как раз в этом случае он, похоже, был не так уж далёк от истины. Во всяком случае, Оля до сих пор не удосужилась мне позвонить, не говоря уже о личном визите, а ведь обычно она хотя бы раз или два в неделю обменивалась со мной новостями, даже если ничего особенного не происходило. Я подозревал, что она просто не успела простить мне слишком поспешного бегства, когда мы столь неожиданно расстались после моего разговора с Романом. И до некоторой степени я мог её понять. Но самая интересная деталь, о которой Норка не была осведомлена, заключалась в том, что я так и не доехал в тот вечер до предполагаемого места назначения. Уже на половине пути меня стали мучить сомнения, и я сбросил скорость до почти дозволенной, а за два квартала до «Восточного экспресса» поменял направление и неспешно покатил к себе домой. Как и следовало ожидать, ни возле подъезда, ни на лестнице не обнаружилось никакой засады, устроенной Генкой с дружками, и я, благополучно миновав зону повышенного риска, очутился в квартире, где коммунальный сосед Миша очень кстати предложил мне стакан водки. Против обыкновения, я не стал на этот раз отвергать Мишино угощение, хотя инициативу продолжения праздника после того, как первая бутылка опустела, так и не поддержал. Вместо этого я отправился в родную холостяцкую кровать и впервые за долгое время заснул крепким сном праведника, хотя моё сознание и отягощал целый рой мрачных мыслей. Проснувшись, я обнаружил, что солнце стоит уже высоко, а недавнее эмоциональное напряжение практически исчезло. Где-то на заднем плане сознания всё ещё витали радужные обрывки сновидений, в том числе и эфемерный образ Гали Деггяренко, во времена моей юности обитавшей в соседнем доме и олицетворявшей для меня то явление в периоде эмбрионального развития личности, которое частенько фигурирует в поэтических и прозаических произведениях искусства под именем «первой любви». Между прочим, как раз из-за очень вовремя возникшего воспоминания о Гале, девушке отнюдь не бесплотной в реальной жизни, а, напротив, обладательнице довольно пышных форм, я накануне заставил себя поменять маршрут следования. Да и утром, во время непроизвольной попытки подведения итогов, это воспоминание, взламывая накатанную колею привычного образа мыслей, оказало мне добрую услугу.
