– Так вот ты какой! – молвила, будто в сказке, моя возлюбленная.
– Какой?
– Вот такой. Настоящий рыцарь! – усугубив ощущение театральной сказочности, заключила благодарная красавица.
Нечего и говорить, что, даже не рассчитывая на какие-то практические блага, после таких слов я и так был на седьмом небе от счастья. Дальнейшие события, однако, превзошли всякие мыслимые ожидания, потому что Галя посчитала нужным рассказать об этой истории отцу, вольно или невольно раскрасив её в самые героические тона и не чураясь преувеличений. Тщедушный мальчишка, сорвавший с неё «песца», получил ранг матёрого бандита, а сам я, по Галиной версии, обеспечивая безопасность девушки, якобы довёл её, «всю в слезах», аж до дверей квартиры, хотя в действительности мы с ней довольно скомканно и неловко простились сразу же после возвращения шапки. Если б я и надеялся на некую символическую награду, у меня не хватило бы наглости предположить, что в следующую субботу я могу быть приглашённым к Дегтяренкам на семейный ужин – со специально испечённым по этому поводу тортом, с поднятием тостов в мою честь и с предупредительно-щедрым радушием хозяина дома. Впрочем, Юрий Петрович и впоследствии относился ко мне благосклонно. Даже после того, как мы с Галей перестали общаться, он, встречаясь со мной на улице, неизменно спрашивал, отчего я так редко к ним захожу, простодушно намекая, что девки – дуры, а женское сердце переменчиво – так что не стоит ссориться по пустякам, а нужно по-мужски, мягко, но настойчиво гнуть свою линию, и тогда всё будет нормально. Зато мамаша так никогда и не прониклась ко мне дружескими чувствами. Я для неё остался безотцовщиной и «фулюг’аном» – именно так, несмотря на претензию принадлежности к высшему кругу, называла меня мать Гали. Уж не знаю, с чем это было связано – может быть, с тем, что года за три до этого мы с мальчишками, гоняя во дворе мяч, разбили Дегтяренкам окно. Она и тогда не хотела верить в то, что происшествие явилось не результатом злого умысла, а представляло собой лишь обыденный пример лёгкого материального ущерба, всегда сопутствующего подвижным детским играм. Теперь же я и вовсе, как она подозревала, решил вогнать её в гроб. Во всяком случае, Галя, уже после того, как наши прогулки стали заканчиваться неумелыми, хотя и безумно страстными влажными поцелуями в тёмном подъезде, однажды сказала мне, что мамаша, обратив внимание на всё более поздние возвращения дочери после вечерних променадов, сделала ей выговор.
– И что ты в нём нашла? Что? – строго спрашивала Галю родительница с несколько преувеличенным, но вполне справедливым недоумением. – Не связывайся с этой безотцовщиной, всё равно ничего хорошего не выйдет.
Мадам Деггяренко, помимо прочего, состояла в твёрдом убеждении, что рано или поздно я непременно «научу её дочь плохому». Несмотря на материнские усилия, Галя не прониклась по поводу такого прогноза ни тревогой, ни раскаянием. И даже напротив. Говоря о состоявшемся накануне домашнем нагоняе, она шаловливо хихикала, а в данной точке повествования упёрлась мне в грудь ладонью, и немного отодвинув от себя – так, чтобы я мог встретиться взглядом с её нахальными глазами цвета тёмного мёда, – задорно и весело спросила:
– Ты ведь научишь меня плохому?
Я смутился и не сразу нашёлся, что ответить, но этого, впрочем, и не понадобилось, потому что Галя тут же заткнула мне рот новым поцелуем.
