Анна ещё долго не могла забыть то, что произошло. Она и не хотела — она понимала, что без этого не обойтись, и ей придётся не только жить с этим, но и стать свидетельницей подобных сцен ещё не раз, а может, и убивать самой. Потому она переживала случившееся с открытыми глазами и душой. Летала, с каждым днём всё лучше и лучше, настолько, что Инструктор вскорости счёл для неё возможным покинуть ангар и вылететь в виртуальный космос. Пока что этот космос был пуст, только какая-то виртуальная планета, большой терминал и неподвижный корабль; но для неё и это было уже огромным достижением. Она ловко летала между сегментами терминала и вокруг корабля, страшно собою довольная, а потом возвращалась к себе и хвасталась успехами Ликаону. Она привыкла к нему: как домашняя зверушка, только разумная и говорящая, даже требовательная иногда, но как раз настолько, насколько Анна могла стерпеть. Знания, которые она продолжала получать из своего компьютера, тоже всё более и более усложнялись, приобретали конкретность и подробность, но и стали сложными, слишком сложными для неё. Был предел, за который проникнуть она пока не могла. Она не понимала многое из того, что слышала и видела, и чувствовала, что дело не только в отсутствии каких-то специальных знаний, по физике там, биологии и проч., но в том, что с младенчества впитывается почти неосознанно и становится основой личности — культурой того мира, в который она готовилась попасть. Русский человек не поймёт англичанина, который употребит в разговоре цитату из старого английского фильма его детства, а англичанин не поймёт, когда русский процитирует героев «Кавказской пленницы» или «Семнадцати мгновений весны». Но оба знают, почему «Авраам родил Исаака», — самый старый еврейский анекдот, кто такая Клеопатра, кто такие Цезарь и Наполеон… ну, и т. д. Что такое Новый Год, и почему он пишется с большой буквы; и англичанка, и русская женщина одинаково умилятся на фотографию детёныша тюленя, причём почти машинально; в общем, при всей разнице сходство есть, и это заложено так глубоко, и начинает закладываться так рано, что невозможно проследить все связи. Или почти невозможно. Именно эти связи, культурные связи чужого мира, стали для Анны непреодолимой преградой. Она не понимала очень многого, слишком многого; для понимания этих вещей нужно было узнать то, что мероканцы и кортиане начинали узнавать, лёжа в колыбели — или где они там лежали в младенчестве. Анна чувствовала, что сама не смогла бы рассказать гипотетическому любопытному инопланетянину и половины того, что он захотел бы узнать. Попыталась, но тут же увязла в подробностях и запуталась в таких дебрях… Легко было представить, как запутается тот же Ивайр, если она попросит его объяснить хоть что-то. К тому же он четыреста лет существовал вне этого мира, и хоть знал о нём неизмеримо больше, чем она, всё-таки, наверное, недостаточно. Она не видела смешного там, где оно должно было быть, не улавливала иронию там, где любой житель этого мира усмехнулся бы; понимала это, но что делать, не знала. Ей трудно было представить, как она будет жить среди них — может, опять поселится в лесу? Хотя об этом, наверное, задумываться было преждевременно. Они снова обсуждали, как действовать дальше, и снова не могли прийти ни к какому мнению. Как ни абсурдна была мысль о том, что Л: вар знал о предстоящем похищении Грита и сам потакал ему, она казалась слишком реальной, чтобы однозначно отказаться от неё. Но если она была правильной, эта мысль, как следовало реагировать на неё? Этого они решить не могли. Пришли, в конце концов, только к одному решению: воспользоваться остановкой в неизвестном Лиге и Союзу месте, наладить связь, передохнуть, и попытаться «прослушать» Вселенную: переговоры кинтаниан, терминалов, новости с Кинтаны и Корты, всё, что можно. Даже Ивайр не мог точно сказать, что это даст, но это было хоть что-то. Всё равно другого им не приходило в голову ничего — обоим. Анна наотрез отказывалась от изначально предложенного ей варианта: бежать в Союз на линейном корабле и просить о помощи и защите мероканскую Общину. Она по-прежнему не желала лететь туда без всего: без Грита, без какого-то умения, которое сделает её ценной, без знаний; пусть мероканка и Высокой Касты, но только генетически, а на самом деле — никто и звать никак. Против этого восставали и гордость её, и здравый смысл: если она прибудет туда, как рождественский сиротка, то и условия ей будут диктовать тоже те, кто возьмёт её под свою опеку. Сама она шагу ступить по своей воле не сможет, и превратится в инструмент либо кинтаниан, либо Общины, которые используют её по своему усмотрению. Ивайр возражал, что она плохо представляет себе, что такое мероканская Община, но не очень активно; он колебался: всё-таки, он не общался со своими соплеменниками уже очень давно. Он не мог сказать, насколько мероканцы находятся под влиянием кинтаниан, и смогут ли они защитить Анну от них, если те потребуют её. «Дом бы смог. — Сказал он однажды, — но Дома Мессейс не существует». Дом, как поняла уже Анна, в жизни мероканца играл основополагающую роль. Настолько важную, что именно этим и объяснялось отсутствие правовой системы: обычаи Дома вполне успешно справлялись с её функциями сами. Например, имущественные вопросы решались просто: вся собственность принадлежала Дому, всем членам Дома наследовал Дом. Если Силы Дома — тех, кто носил его имя, — не оставалось в живых, имущество делилось поровну между Кровью: тех, кто в результате брака стал Силой других Домов, но остался Кровью этого. У мероканцев не принято было наделять кого-то в ущерб другим, хотя своим личным имуществом, драгоценностями (кроме фамильных), транспортом, незначительной недвижимостью, предметами искусства (опять же, кроме тех, что были собственностью Дома в течение поколений) и тому подобным мероканец мог распорядиться по своему усмотрению, подарить, завещать кому-то вне Дома, и т. д. Сложнее было с животными, но как раз это Анне очень понравилось, настолько, что она признала, что готова полюбить Союз только за одно это.
