Но здесь её ждало разочарование: люди покидали станцию без спешки, забрав с собою всё своё добро и тщательно прибрав за собою. Она могла только предполагать, для чего служили те или иные помещения, но кухню опознала безошибочно. Судя по величине плиты, готовили здесь на несколько человек; теперь Анне стала понятна и планировка: это была секционка, помещение на несколько человек, несколько маленьких спален, одна большая гостиная и большая же кухня с вмонтированными в пол плитой и столом, которые только поэтому остались на месте. Анна устроилась с ногами на широком подоконнике, любуясь антарктическим пейзажем, а Ивайр решил почти всю мощность генератора пустить к плите, чтобы та нагрела воздух в кухне, вместо того, чтобы обогревать всю станцию. Минут через пятнадцать воздух нагрелся достаточно для того, чтобы Анна могла снять маску. Ивайр счёл, что дышать здесь можно, а вредоносные вирусы на таком морозе не опасны, и Анна с облегчением стянула маску. Пахло нагревающейся плитой — обычный, малоароматный, но вполне узнаваемый и терпимый запах.
— Почти, как дома. — Повторила она. — Мне их даже жаль, почему-то. Как ты думаешь, что здесь произошло?
— Самая реальная версия — столкновение с большой кометой. Здесь их сотни, в небе даже сейчас их можно увидеть три.
— И почему здесь всё замёрзло?
— Может, ось сместилась? Столкновение было таким сильным, что… А впрочем, может, столкнулась с кометой как раз вон та луна. Потому, что следов крупной космической катастрофы здесь, на спутнике, нет.
— Тебе не интересно узнать?
— Интересно. Но я пока не вижу возможностей выяснить это в ближайшие дни. Вот налажу связь, можно будет послушать их передачи. Судя по экранам, которые мы видели, средства массовой информации у них существуют.
Он сделал Анне согревающее питьё, и та, отхлёбывая его из чашки, продолжала болтать:
— У нас тоже есть красная планета, Юпитер. Мне кажется, она похожа на эту, хотя я, конечно, никогда не видела её вблизи, да и не вблизи — тоже. Просто знаю из учебников, что она красная. А эта казалась скорее жёлтой, полосатой такой, да? А отсюда — красная.
— Из-за атмосферы, красный цвет сильнее.
— На Юпитере, конечно, вообще никакой жизни нет, хотя я не уверена, там ещё никто не был, но кажется, у него есть спутник, на котором есть вода, хоть и замёрзшая. А у нас считают, что где вода — там и жизнь.
— У Кинтаны есть спутник, Илот, где есть вода, даже реки и болота, но жизни нет. Никакой.
— Почему?
— Неизвестно. Вообще в таких случаях у нас говорят: «Вселенная полна чудес».
— Когда нельзя что-то объяснить?
— Ну, да. А ещё — мили литрами не измеришь.
— Это мне нравится. — Усмехнулась Анна. — Я что-то и не вспомню с маху ничего похожего. Знаешь, я иногда думаю так, словно ещё вернусь домой: что-нибудь увижу, и думаю: «Надо дома так попробовать», или: «А почему бы дома так не сделать?», понимаешь?
— Понимаю. Ты скучаешь по своим родным?
— У меня нет родных. Мои предки были дворяне, по отцу, Полонские, в сталинские времена их всех репрессировали; папа в детском доме рос, и фамилию на Полонских мы только в девяносто втором поменяли, а до того отец был Кузнецов. А мама была сама из Львова, хоть и русская, не украинка; у неё тоже никого не осталось, только какие-то тётки и двоюродные братья, мы с ними никакой связи не поддерживали. Я даже не знаю, кто они такие, как их зовут и как они выглядят. У меня остались только свекровь, бывший муж, да Неродная бабушка. Вот её мне жаль. Но я даже не знаю, жива ли она ещё; когда мой сын умер, ей было семьдесят. Сейчас ей должно быть семьдесят семь, если она жива. У неё родной есть внук, Андрей, у него жена есть, дети — она не одинока.
— Почему Неродная бабушка?
— Потому, что она мать мамы Тани, второй жены отца. Мама Таня меня вылечила. Она работала в санатории, где я лечилась, совсем маленькая ещё. Я же всё время болела. И вышла за отца замуж, чтобы быть со мной. Она была… замечательная, самая лучшая на свете. Её сбила машина на улице, прямо возле нашего дома. Мне было семнадцать.
— Жизнь не щадила тебя. — Сказал Ивайр. Глаза его потемнели, но льда в них, как прежде, не было, наоборот. Никогда и никто не смотрел так на Анну, даже те, кто жалел её когда-то: с такой бездной сострадания в глазах, которое она могла бы принять, в отличие от жалости, отталкивающей её. Запнувшись, она смущённо улыбнулась:
— Вот жаловаться-то я как раз и не хотела. Извини.
— Я знаю. — Возразил он. — Я просто задал такой вопрос. Извини ты меня.
— Что такое человеческая судьба по сравнению с судьбой Вселенной. — Криво улыбнулась Анна. — Мелочь. Таких миллионы, кому-то везёт, кому-то — нет.
— Вселенная сама умеет позаботиться о себе. — Возразил Ивайр. — И будущее наступит независимо от людей. Знаешь, почему кинтаниане и мероканцы, всегда бывшие союзниками, порой враждуют до такой степени, что начинают выяснять отношения с помощью боевых искусств? Я сам дрался с тремя кипами на Корте; ты не представляешь, как мне тогда влетело от отца!
— Почему?
