Договорились разместить резервную аппаратуру повсюду, где только природа допускает. Удалось вмонтировать кое-что сверх жизненно необходимого, особо уязвимое — продублировать.
И вот когда они уже совсем извелись от подпольной деятельности, мальчик был готов. Мужчина замкнул схему, и человек родился, закричал на радость своим исстрадавшимся родителям. Пронзительно, самозабвенно. И тотчас стал мокрым.
Все системы работали безукоризненно.
Так у мужчины и женщины началась другая жизнь. Как уж они там все оформили, кому, где и сколько дали — неважно. Уж такими великими грешниками себя чувствовали, так старались поскорее забыть об этом грехе...
Они побоялись отдать ребенка в детский сад, выписали из другого города старую маму. Она тоже безумно радовалась внуку, которого уже и ждать-то перестала...
Со временем сделалось ясно, что не так идеально все получилось. Мальчик не отличался ни красотой, ни силой, плоховато учился в школе.
— Ну что ж, — философски говорила бабушка, которая была не в курсе, — у талантливых (родителей далеко не всегда рождаются талантливые дети. Нормально. Лишь бы наш Вовик счастливым рос...
Господи, конечно же! Родители и так не могли нарадоваться, их научные дела шли совсем плохо, наверное, они на своего Вовика истратили все, что имели, и теперь жили только им, его детскими интересами. До сорока лет они имели прекрасную форму, а потом враз состарились. Мать располнела и перестала пользоваться косметикой, отец сделался лысым и тощим, как жердь.
Хотя Вовик и плоховато учился, но был он честным, добрым, вполне коммуникабельным парнем. Не доучившись в школе — решил пойти в ПТУ на киномеханика. И родители не препятствовали. После училища он уехал в деревню, где дожидался его старый клуб, запертый на ржавый замок.
К тому времени бабушка уже померла, и родители вновь остались одни. Но из деревни каждую неделю приходили письма, и мать с отцом скучали не сильно. Вот только все более беспокоило равнодушие Вовика к противоположному полу. И однажды, когда он приехал к ним в отпуск, родители решили поговорить с сыном. Может, зря?
Но тайна, хранимая долго-долго, давила им души, как злокачественная опухоль.
— Неужели тебе не нравится ни одна девушка? — Отец был деловит и участлив. — Ты должен быть, как все, но если мы с мамой чего-то не предусмотрели, то можно исправить это дело хоть сейчас. Всего и работы —добавить парочку схем...
— Спасибо, папа, — дрогнувшим голосом ответил сын, — спасибо, мама, однако...
Не закончив, он молча вышел из-за стола, молча оделся. Потом тихо-тихо скрипнула дверь...
Ночью, в половине второго, раздался сильный стук. Родители, конечно, не ложились.
Вовик стоял на пороге, покачиваясь. И пахло от него вином. Алкоголь даже на транзисторы-тиристоры-резисторы действовал безотказно.
Сын молча прошел на кухню, сел. И не то задумался, не то задремал. Родители стояли рядом, боясь шелохнуться.
— Я — искусственный, ха-ха! — вдруг сказал Вовик глухо, — Меня никто не любит. Да мне никто и не нужен, кроме... Я не хочу жить!
Он со страшной силой грохнулся виском об угол стола. Вместе с кровью на пол брызнули разноцветные осколки каких-то приборов...
В общем, родители все же впаяли сыну пару схем. Но других. Противоположного, так сказать, качества. Вспомнили, сколько горя приняли сами из-за любви.
Вскоре после ремонта и усовершенствования Вовик женился. Но прожил с женой мало. Развелся, женился вторично. Тоже неудачно.
Только в третий раз повезло. Взял москвичку с квартирой и состоятельными родителями. Москвичка ему детей родила, чего всем предыдущим женам он сделать не позволил.
Целыми днями по узеньким дорожкам Верхне-Фугуевского Дома отдыха гуляли разнообразные должностные лица. В том смысле, что все мы с вами имеем в жизни определенную должность, а то и две-три. Даже больше.
А в природе, как раз, буйствовал декабрь, дни стояли короткие, скучные, серые, то и дело валился снег из низких туч. И должность у подавляющего большинства обитателей этого приюта среди сосен была одна на всех. Предпоследняя. Должность пенсионера никакого значения.
Целыми днями благообразные старички и старушки в суконных платочках, в плюшевых жакетках, в валенках с блестящими калошами, в каракулевых шапчонках пирожком, в облезлых пыжиках, в джинсах, в дубленках, в прочем, являющем удивительную смесь разнообразных мод и веяний прошлых десятилетий, неспешно фланировали между голубыми приземистыми корпусами Дома отдыха. И эти одноэтажные корпуса-бараки, видевшие еще недавно, летом,
совсем другую публику, другую совсем, шебутную и рисковую, отчаянную и смеющуюся сквозь слезы жизнь, эти корпуса, нахохлившиеся под огромными снежными шапками, даже и они всем своим видом нагоняли на стороннего наблюдателя, если бы таковой случился, беспросветную скуку и меланхолию, располагали к покорному ожиданию естественной и неизбежной смены сезонов.